Миф об Украине (продолжение)

***
Что такое украинский язык? Я не хочу вступать в юридические дискуссии, но дело в том, что этого языка просто-напросто не существует. Это продукт политических интриг, начавшихся в середине ХIХ века. Напомню, что Тарас Шевченко свои дневники, многие письма и другие сочинения писал на чистейшем русском языке. Но то, что ему казалось близким к народу ( вроде нашего Кольцова) он писал на том говоре, который ему казался наиболее естественным. Это очевидно, потому что поэт выражал то настроение эпохи национального самосознания, которое было свойственно и русской народнической литературе того времени. Для того, чтобы определить понятие «украинского» языка член Кирило-Мефодиевского общества, знакомый и даже друг молодых тогда С. Костомарова, Тараса Шевченко и даже Гоголя П. Кулиш предложил печатать так называемые «украинские» тексты с новой орфографией. Дальше дело пошло ещё круче. На территории Галиции специальным меморандумом министерства народного просвещения тогдашней Австро-Венгерской империи была сделана попытка ввести так называемое «фонетическое правописание». Язык Карпато-Русов был далёк от польского и близок к диалектам южно-украинского. Оттуда и взялась идея о том, что именно в Галиции и сохранились якобы остатки древней истинной Руси.
- 3 –
Для того, чтобы правильно понимать историю так называемого «украинства», нужно понять, кто организовал это движение. Любой русский человек прекрасно понимает, что есть понятие Россия – символ единства, а Украина – она и есть Украина, окраина. Не в обиду будь сказано, но и когда часть теперешней территории Украины принадлежала Польше, её тоже называли «хохляцкой» украйной. Шла речь и о казацких украйнах. И даже о татарских украйнах.
Несмотря на то, что «украинофилы» думают о возможности присоединения разных русских территорий, мы можем сказать, апеллируя к украинским историкам, следующее: территория Украины в середине ХVII века отождествлялась с «Киевщиной, Чернигово-северщиной, Волынью, Подольем и Галицией. Одновременно более точно были обозначены и границы. Например, в 1670-х гг. гетману Ивану Самойловичу западные пределы Украины видятся всеохватывающими. "Подолье, Волынь, Подляхье, Подгорье и всю Червонную Русь, где стоят славные города Галич, Львов, Перемышль, Ярослав, Люблин (!), Луцк, Владимир, Острог, Заслав, Корец ". (Н. Яковенко. Очерк истории Украины в средние века и раннее новое время. Киев, 2005. Пер. НЛО, М. 2012). Это издание уже упоминалось, как весьма авторитетное.
В теперешней полемике вокруг украинской самостийности часто вспоминают имена С. Бандеры, Е. Коновальца и других, но забывают вот что. Уже после Первой мировой войны на территориях Австрии и Германии было создано объединение «Союз Вызволенiя Украины». Эта организация была создана депутатом австрийского рейхстага К. Левицким. Позже она была переименована в «Украинские сичевые стрельцы». Как «сичевой стрелец» воспитывался в этой организации ещё юношей Степан Бандера. Вот что пишет об этом Н. Ульянов: «Весной 1930 г . на Украине состоялся открытый политический процесс по делу «Союза вызволенiя Украины» во главе с крупнейшим украинским ученым, вице-президентом Всеукраинской Академии наук (ВУАН) С.О. Ефремовым. Кроме него на скамье подсудимых оказалось свыше 40 человек. Согласно обвинению, «Союз вызволенiя Украины» имел целью свержение советского правительства и превращение Украины в буржуазную страну «под контролем и руководством одного из соседних иностранных буржуазных государств». Все обвиняемые признали себя виновными в контрреволюционной деятельности, однако приговор оказался сравнительно мягким (учитывая тяжесть обвинений): основным обвиняемым, «принимая во внимание их искреннее раскаяние на суде», смертная казнь была заменена 8—10 годами лишения свободы, остальных приговорили к меньшим срокам лишения свободы, девять из них осуждены условно.
Некоторые исследователи расходятся в мнении о том, существовали ли на самом деле «Союз вызволенiя Украины» и «Союз украинской молодежи». Специально исследовавший этот вопрос X. Куромия отмечает: «На наш взгляд, обвиняемые, пожалуй, согласились бы со слухами в кругах интеллигенции: «Союза вызволенiя Украины» не было, хотя он и должен был бы существовать». Ускоренная индустриализация и сплошная коллективизация неизбежно должны были вызывать сопротивление. Процесс над членами «Союза вызволенiя Украины», очевидно, явился превентивной акцией против возможного объединения недовольных под националистическим знаменем». (textfighter.org›raznoe…soyuza_vyzvoleniya_ukrainy…) Принимали ли участие в работе этой организации Е. Коновалец и С. Бандера, мы можем только догадываться. Однако в том, что эта организация не фантом большевистской пропаганды наподобие общества «Трест», сомневаться не приходится. У Н. Ульянова на этот счёт – повторимся – нет никаких колебаний. «Сичевые стрельцы» - прообраз ОУН.
– 3 –
Но для правильного понимания генезиса «украинской самостийности» надо обратиться в довольно отдалённое прошлое. Я уже писал ранее о значении смутного времени в истории России и констатировал, что этот период нужно считать оконченным после Смоленской войны 1633-1634 гг. Именно за период смутного времени набрало огромную силу в жизни тогдашней Руси явление, имя которому – казачество. Казаки поняли, что они не только активная боевая сила, но и некая общность, способная влиять на расстановку государственных сил.
Очевидно, что понимание истории «Украины» в её теперешнем «государственном» образе невозможно без тщательного изучения казачества. Мы не будем углубляться в историю возникновения казачества – это отдельная тема. Равным образом нет смысла детально рассуждать о происхождении самого слова «казак». Есть резон только отметить, что слово «казак» может быть этимологически связано со словами «хазар» или венгерским «гусар». Это не противоречит общему пониманию казаков как вольных людей, но проливает определённый свет на проблему их появления.
Н. Ульянов таких этимологических экскурсов не делает, но он твёрдо убеждён в том, что начало «самостийности Украины» коренится именно в истории Запорожской Сечи. Заметим, между прочим, что эта точка зрения поддержана также авторами ныне издающейся Российской энциклопедии. Вот, что он пишет:
« Вообще, истоки украинского самостийничества невозможно понять без обстоятельного экскурса в казачье прошлое. Даже новое имя страны "Украина" пошло от казачества. На старинных картах, территории с надписью "Украйна" появляются впервые в ХVII веке и, если не считать карты Боплана, надпись эта всегда относится к области поселения запорожских казаков. На карте Корнетти 1657 г., между “Bassa Volinia” и “Podolia” значится по течению Днепра “Ukraine passa de Cosacchi”. На голландской карте конца XVII века то же самое обозначено: “Ukraine of t. Land der Cosacken”.
Отсюда оно стало распространяться на всю Малороссию. Отсюда же распространились и настроения, положившие начало современному самостийнчеству» (с. 12).
Понимание «Украины»а без казачества невозможно. «Хохлов» всегда тянет к самостийничеству. Я говорю об этом совершенно прямо, потому что знаком со многими «хохлами». Если в ответ меня назовут кацапом, то я не обижусь.
В исторической литературе, а тем более в художественной, распространились две версии о роли и значении казаков в истории России. Во-первых, казаков считали своеобразными рыцарями, охранявшими южные границы государства против нашествия татар, турок и ляхов. И противоположная ей вторая версия, что это было движение народных низов, боровшихся за социальную справедливость, особенно против Польского панства.
Как известно, в 1648 году вольное казачество объявило войну «польскому панству» за освобождение от гнёта Речи Посполитой и официального создания казацкого государства. Тогдашний гетман Запорожской Сечи Зиновий (Богдан) Хмельницкий всенародно на казацкой раде объявил себя не только казацким гетманом, но и гетманом «Малороссии». Здесь нужно сделать одно небольшое историческое отступление. Малороссия – так называлось Галицко-Волынское княжество примерно с начала ХIV века; тогда ни о какой «Украине» никто ещё и не слышал. Во внешнеполитических документах Византийской империи того времени ( с 1303 г.) эта территория называлась «Mikrorussia». Впоследствии этот термин стал использоваться для обозначения части Речи Посполитой с православным населением. Исторически понятие Малая Русь входит в древнее обозначение разделения территорий между князьями из рода Рюриковичей на Великую, Малую, Белую и Червоную Руси. В большинстве советских и некоторых постсоветских справочниках говорится о том, что Малороссия была только частью так называемых «украинских» территорий, обозначая «территорию левобережной Украины». Был ещё термин «Украина козако-русская». Этот небольшой экскурс в область истории подсказывает нам, что Малороссия и Украина – это совершенно разные понятия. Если Малороссия всегда и была частью общерусского Великого княжения, то «Украина» – это продукт некоей творческой мысли околомасонских историков начала ХIХ века, о чём шла речь выше.
Понимая именно таким образом «Украину» – как преемницу Малороссии, – гетман Богдан Хмельницкий решился присягнуть русскому государю Алексею Михайловичу.
В советской и отчасти теперешней историографии этот документ (решение Переясловской Рады 1654 года) трактуется как «воссоединение Украины с Россией». В честь 300-летнего юбилея этого документа Хрущёв решил передать Крым под юрисдикцию советской Украины в 1954 году. Подробно вникать в детали «воссоединения» мы не будем. Но важно отметить определённые факты. Как отмечалось выше, в тот период никакой «Украины» не существовало, а Украиной называлась область пребывания запорожских казаков. Но понятие Малороссия в то время уже имело международный вес. И вот в конце 1653 года Богдан Хмельницкий обратился к царю Алексею Михайловичу с прошением принять «всю Малороссию его и всё Войско Запорожское в вечное своё твёрдое владение, подданство и покровительство».
1(11) октября 1653 года состоялось заседание Земского Собора, на котором было принято решение поддержать прошение гетмана Богдана Хмельницкого. Земский Собор единодушно постановил, «чтоб великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович всеа Русии, изволил того гетмана Богдана Хмельницкого и всё Войско Запорожское, с городами их и землями, принять под свою государскую высокую руку». Как мы ещё раз видим, ни о каких территориальных приобретениях речи и не было, речь шла только об освобождении земель Войска Запорожского. Дело в том, что указанное «Войско Запорожское» как раз и располагалось на той самой территории Малороссии, о которой шла речь выше. Наконец, после долгих и мучительных переговоров (Царь Алексей Михайлович не хотел присоединения Запорожского Войска к тогдашней Руси, поскольку не без основания опасался войны с Польшей) всё-таки состоялось собрание знаменитой Переяславской Рады 8(18) января 1654 года, на котором не шла речь ни о каком «воссоединении» мнимой «Украины» с Россией, а состоялась присяга русскому государю: « В Переяславле 8 (18) января 1654 года в соборе Успения Пресвятой Богородицы состоялась присяга русскому государю:
• гетман, полковники и старшины дали присягу быть «вечными подданными его царскому величеству всероссийскому и наследникам его».
• города «ведомства Войска Запорожского», которые «приложили при том роспись нижеследующим порядком:полку Браславского — 31 город, Белоцерковского — 19 город, Корсунского — 19 мест, Черкасского — 5 мест,Переясловского — 11 мест, Нежинского — 16 мест, Миргородского — 12 мест, Киевского — 22 места,Черниговского — 7 мест, Кропивянского — 9 мест, Полтавского — 15 мест. А всего: 166 городов.» (Цит. по: http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9C%D0%B0%D1%80%D1%82%D0%BE%D0%B2%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B5_%D1%81%D1%82%D0%B0%D1%82%D1%8C%D0%B8)
Очевидно, что речь шла только о присяге московскому царю Запорожского казацкого Войска, располагавшегося в то время на территории вышеупомянутой «Малоросии». Рассуждения о «воссоединении» Украины с Россией появилось в конце 1920-го года, когда кремлёвским правителям потребовалось создать некое новое национальное образование, которое обозначило бы торжество интернационализма.
В марте 1654 года прошение, принятое Переяславской Радой, было удовлетворено царём Алексеем Михайловичем и Боярской Думой. Были одобрены все требования казаков (всего 23 пункта), кроме одного – о том, чтобы из Москвы им оказывалась материальная помощь. Вот самые важные пункты: « 1. В начале изволь, Твое Царское Величество, подтвердити права и вольности наши войсковые, как из веков бывало в Войске Запорожском, что своими правами суживалися и вольности свои имели в добрах и в судах, чтоб ни воевода, ни боярин, ни стольник в суды войсковые не вступалися, и от старшин своих чтоб товариство сужены были: где три человека козаков, тогда два третьего должны судити.
Решение Сей статье указал государь, и бояре приговорили: быть так по их челобитью.
2. Войско Запорожское в числе 60 000 чтоб всегда полно было.
Решение Указал государь, и бояре приговорили: быти по их челобитью 60 000 человек. (…)».
Для современного читателя эти цифры могут показаться непонятными. Но для сравнения заметим вот какую деталь: перед началом войны 1648-1654 гг. число «реестровых казаков», т.е. тех, кто был официально признан речью Посполитой и находилось на её содержании, составляло всего 6000 человек. Богдан Хмельницкий за счёт больших махинаций, освобождения крепостных крестьян на территории Польши, привлечения части татар и т.п., сумел увеличить своё войско в 10 раз. При том, что он явно изменил присяге польскому королю ( этому посвящены разные исследования) всё-таки остался «двоеподданником», говоря современным языком, – гражданином с двумя паспортами. Турецкий султан дал ему золотую булаву и кафтан, который, как иронически замечают историки «он покрыл русской шубой».
Богдан Хмельницкий – истинный казак, человек неспокойный, склонный к изменам, к предательствам. Н. Ульянов считает, что качество – это антигосударственный элемент в истории России.
Он считает, что украинские казаки, образовавшие Запорожскую Сечь , – это наследники татарских орд, и ни о каком национальном самоопределении и не думали. «Истинной школой днепровской вольницы была татарская степь, давшая ей всё от воинских приёмов, лексикона, внешнего вида (усы, чуб, шаровары), до обычаев, нравов и всего стиля поведения» (с. 25). Опять-таки подчеркнём, что мы не ставим своей целью углубляться в историю казачества. Казаки, как «вольные люди» распространялись повсеместно. Не забудем и покорение Сибири Ермаком, и так называемый «Казахстан» –с его официальным названием в 1930-е годы – КазаКстан и многое другое. Но в отношении так называемых «украинских» казаков автор, скорее всего, прав.
Для периода «воссоединения Украины с Россией», которое будто бы произошло на Переяславской Раде в 1654 году, это понимание казачества, вероятно, будет самым точным. Впоследствии казачество проявляло себя по-разному, но своим героическим подвигом во время Гражданской войны оно доказало верность и преданность интересам России.
Однако то, что Малороссия всегда нуждалась в правительственных дотациях, как ни странно, всегда было одним из важнейших факторов её «национального самоопределения». Например, об этом ясно пишет Н. Ульянов. В 1764 г. было разработано секретное наставление Н.А. Румянцеву при назначении его малороссийским генерал-губернатором, где, между прочим, говорилось: «От сей той обширной, многолюдной и многими полезными произращениями преизобильной провинции, в казну государственную (чему едва кто поверить может) доходов никаких нет. Сие однако ж так подлинно, что напротив того ещё отсюда отпускается туда по сороку по восьми тысяч рублей» (с. 72).
Как будто сегодня написано, только вместо 48 тысяч нужно считать 48 миллиардов. А всё-таки куда утекали эти деньги? Неплохо жили тогдашние»старосветские помещики», и Иван Иванович с Иваном Никифоровичем ссорились не так, как С. Петлюра или С. Бандера с теми, кто их не поддерживал…
Дело в том, что Малороссия –Украина всегда была объектом внимания разных государств в рамках международной геополитики. «Казачье буйство, само по себе, ничего страшного не представляло, с ним легко было справиться; опасным делала его близость Польши и Крыма. Каждый раз, когда казаки приводили татар или поляков, москвичи терпели неудачу. (…) Казаки знали, что они страшны возможностью своего сотрудничества с внешними врагами, и играли на этом» (с. 75). Заигрывание с внешними врагами. Борьба с «москалями» и поныне отличительная черта теперешней «казацкой» Украины. Но в ХVII- ХVIII веках это было во многом стихийным народным движением, а уже в ХIХ веке под влиянием вышеизложенных факторов, «украинство» оформилось в своеобразную принципиально продажную идеологию, имеющую своей главной целью требовать всевозможных дотаций и кредитов с любой стороны, которой они согласятся подыграть. Увы, всё это очень и очень современно, поскольку определяет сам менталитет так называемого «украинства».
– 4 –
Важно вот что: связь между так называемым «украинством» и международной масонской организацией. Имеющиеся теперь факты свидетельствуют о многом. Уже в 1818 году в Киеве была создана масонская ложа «Соединённые славяне», в которую входили некоторые декабристы. В России существовало Северное и Южное общество декабристов, члены которых в большинстве были масонами. Но никому не приходило в голову связывать с масонством украинских сепаратистов. Однако с учётом современной ситуации можно смело утверждать, что «оранжевые революции» были задуманы ещё двести лет назад и отчасти осуществлены.
«Российский космополитический либерализм преображался на украинской почве в местный автономизм. Декабристы первые отождествили своё дело с украинизмом и создали традицию для всего последующего русского революционного движения. (…) Это одна из закономерностей всякого революционного движения. В.А. Маклаков, один из лидеров демократического лагеря, находясь уже в эмиграции, выразил это так: "Если освободительное движение в войне против самодержавия искало всюду союзников, если его тактикой было раздувать всякое недовольство, как бы оно ни могло стать опасным для государства, то можем ли мы удивляться, что для этой цели и по этим мотивам оно привлекло к общему делу и недовольство “национальных меньшинств”"» (с. 156).
Обратим внимание на то, что либерал Маклаков, хотя и не друг, но ровесник Ленина, употреблял тот же самый термин, которые большевики сделали центральными в своей национальной политике: борьба за равноправие национальных меньшинств.
Для правильного понимания того, что такое «украинство», следует сначала обратиться к символу власти украинского государства, т.е. к его национальному гимну, где польское влияние очевидно:
Ще не вмерла України і слава, і воля,
Ще нам, браття молодії, усміхнеться доля.
Згинуть наші вороженьки, як роса на сонці.
Запануєм i ми, браття, у своїй сторонці.
Jeszcze Polska nie zginęła,
Kiedy my żyjemy.
Co nam obca przemoc wzięła,
Szablą odbierzemy.

Ещё не умерла Украины и слава, и воля,
Ещё нам, братья молодые, улыбнётся судьба.
Исчезнут наши враги, как роса на солнце.
Будем господствовать и мы, братья, на своей сторонке.
Ещё Польша не погибла,




Если мы живем!
Всё, что отнято вражьей силой,
Саблею вернём.

О польском влиянии на так называемую украинскую самостийность теперь как бы и говорить неудобно, до такой степени это выглядит очевидным. Рылеев и Войнаровский, Мазепа и Наливайко… все вроде бы борцы за свободу. Кто как не Рылеев воспевал в своих «Думах» казацких атаманов- людоедов Наливайко и Войнаровского, которые торговали своим народом, продавая его в рабство туркам? Более того, некоторые украинские гетманы вообще принимали подданство турецкого султана. Среди них самые лживые Выговский и Сагайдачный. Ещё раз повторим, что рассуждения о роли казачества выходят за рамки данной статьи. Есть масса исторических параллелей, но одновременно и неувязок.
Атаман (генерал) Пётр Николаевич Краснов в ходе событий осени 1917 года дал указание подчинённым ему войскам не поддерживать правительство Керенского, а сохранять нейтралитет. П.Н. Краснов всю жизнь мечтал о создании некоего мифического государства «Казакия». Все знают: он пошёл на службу к Гитлеру, прекрасно понимая, что при Сталине никакой «Казакии» не будет и быть не может, а его соратников по «белому делу» почти всех уже истребили, но мечта ещё была жива. Жива она и до сих пор.
***
Нужно отдельно поговорить об «украинском» языке. Украинский «правопис» был придуман историком Кулишом в середине ХIХ века. Его тогда так и называли «кулишовка». Самое главное было удалить букву «ы», вместо неё для того же звука писалось «и», а для «и» были введены два знака «i» и «ї». Следующей операцией была так называемая фонетическая транскрипция. Лично я, будучи в советское время в гостях в Белоруссии, заметил, что никакого различия между белорусским и русским языком нет, а есть просто различие крестьянских диалектов. Однако «белорусский»язык создавался именно методом «фонетической транскрипции» уже при советской власти с целью самоопределения мнимой белорусской нации. Напомним, что Белоруссия – это Белая Русь, то есть та часть Руси, которая именно по характеру её народа была наиболее близка к арийской прародине. Такое же формирование псевдоязыка, который превратился в непонятный жаргон, происходило и на Украине в советский и постсоветский периоды. Ликвидация этимологического правописания сама по себе приводит к тому, что все тексты, написанные ранее, становятся просто непонятными. Новые поколения фактически не могут прочитать написанное за 100- 200 лет тому назад. Существует блистательный исторический пример: что случилось бы с английской культурой, если бы в ней был внедрён «фонетический правопис». Кто и когда понял бы, что значительное и важное для Англии понятие рыцарства: knight (рыцарь) превратилось бы в теперешнее фонетическое «найт», т.е. нечто вроде жителя ночлежного дома. Но на Украине этот процесс стал внедряться с огромной силой и продолжается до сих пор.
***
Особый интерес сегодня вызывает государственная принадлежность юго-восточных областей «Украины». Правильное понимание этого вопроса, как мы отчасти уже писали, зависит от признания или непризнания ленинско-сталинской картографии в качестве государствообразующего принципа.
О деятельности так называемой Верховной Рады отчасти говорилось выше. Настало время поговорить о ней более подробно. Когда образовалась Рада (в марте 1917 года), Первая мировая война была в полном разгаре, не было речи ни о каких мирных переговорах между Германией и Россией. Более того, тогдашнее Временное правительство признало независимость Польши (напомним: несмотря на «независимость», вся эта территория была оккупирована немецкими войсками).
Как известно, в результате Брест-Литовского договора 1918 года между тогдашним правительством большевистской России и монархом кайзером Вильгельмом Вторым обширные территории юга и северо-запада России были отданы под юрисдикцию немецких военных комиссаров.
Но, что самое интересное – у нас об этом мало говорят – незадолго до этого события 28 января (9 февраля) Центральная Рада подписала с Германией мирный договор. Но долгое время удержаться правительству Рады не удалось, она была распущена немцами 28 апреля 1918 года. Отметим, по воспоминаниям современников, как происходил этот «роспуск»: немецкий офицер зашёл в зал заседания Рады и спросил: Кто против избрания нового гетмана П.П. Скоропадского? Вся рада единодушно сказала: мы за. Не правда ли это напоминает разгон Учредительного собрания Лениным за пару месяцев до этого. А дальше пошла такая катавасия, о которой можно говорить только в терминах «казачьего движения». О жизни Киева при Скоропадским великолепно написал М. Булгаков. Но о том, что происходило дальше, у нас знают чрезвычайно мало. По подсчётам одного из украинских историков за период гражданской войны в Киеве сменилось тринадцать правительств. Эти данные могут быть оспорены. Поэтому я привожу их в качестве одной из рабочих гипотез.
Во время после заключения договора немецкого правительства с Центральной Радой и, особенно после Брестского мира, встал вопрос: кому будут принадлежать разные части территории Российской империи, особенно северо-западные и южные области? Вопрос о Польше уже был решён, а судьбу Финляндии определил Ленин одним из первых декретов. Германии оставалось существовать до полной капитуляции около полугода, и немецкие войска уже выходили из Киева, где в это время образовалось новое правительство Семёна Петлюры, так называемая Директория под официальным руководством В.К. Винниченко, который ещё раньше был активным участником Центральной Рады, а до того вместе с С. Петлюрой работал журналистом в некоторых украинофильствующих изданиях. Сам Петлюра был объявлен верховным главнокомандующим. Ещё раньше они оба были журналистами и работали вместе.
В.К. Винниченко подчёркивал важность для украинской самостийности влияния еврейских организаций. Перевод одного из его выступлений дан в книге Л. Соколова: «И снова должен подчеркнуть: особенно эта искренность проявлялась у представителей еврейских организаций. Они уже приняли в своё сознание Центральную Раду, как свой орган». ( с. 267).
«(…) Такая вот была особенность у идеи украинской самостийности – как в дореволюционный период, так и после Февраля 1917 года. Её наиболее рьяными приверженцами являлись не сами украинцы, а представители других национальностей, прежде всего евреи-сионисты и поляки» (с. 268) . Впрочем С. Петлюра всегда считался и считается до сих пор антисемитом.
Самое интересное – потрясающая параллель сегодняшним событиям – все государства Антанты признали С. Петлюру законным правителем Украины, после чего военные десанты английских и французских войск вошли в Одессу, Николаев, Херсон и др.
14 декабря гетман Скоропадский подписал отречение и эмигрировал в Германию. Он написал интереснейшие мемуары о событиях того времени, где чётко и ясно определён «расклад сил» на тогдашней политической арене. На первый взгляд, казалось бы, гетману Скоропадскому как прямому наследнику украинских гетманов Скоропадских следовало бы поддержать «украинство», но он рассуждал честно и объективно, ясно говоря, что никакого «украинства» не было и не могло быть. Это мифологическая выдумка. Имя П.Скоропадского отчасти скомпрометировано тем, что он впоследствии стал сторонником национал-социализма. Однако никакого участия в репрессивных действиях гитлеровского режима он не принимал и погиб случайно 26 апреля 1945 г. во время бомбардировки.
***
Мы описали ход событий с точки зрения руководства УНР и так называемых скоропадщиков. Но большевики тоже не дремали. Выше говорилось, что сама территория Украины всегда была спорной, и на ней особой украинской нации в принципе не существовало, а на западе этой территории существовали разные полумасонские секты и группировки, находившиеся под влиянием тех или иных международных сил. Существуют они и теперь, о чём явно свидетельствуют происходящие на Украине события. Есть странное сходство между так называемым «украинством» и хорошо известной жидо-масонской идеологией. Вот ещё одно интересное свидетельство: «Академик А.И. Соболевский писал в 1910 г.: "Большинство украинофилов России (в том числе Петербурга и Москвы, где исповедуют украинофильство, чистейшие великорусы, никогда не жившие в пределах малорусского племени) по образованию интеллигенты, а по политическим убеждениям – разных оттенков либералы, проводящие политическую программу евреев. Евреи ставят себе девиз divide et impera /разделяй и властвуй/ , и убеждают простаков русских стремиться к собственным местным самоопределениям и изо всех сил поддерживать самоопределения своих инородцев. И простаки усердно работают на пользу евреев, чтобы дать им лёгкую возможность завладеть выгодною позицией в России".
( В этой связи примечательно, что активным поборником развития у малороссов украинского национального сознания был известный сионистский деятель В. Жаботинский .)». ( Л. Соколов, с. 237).
В первую половину 1918 года гражданская война ещё не совсем разгорелась, точнее говоря, народ был настолько ошарашен происшедшими событиями, что кроме руководства казачьих областей (А. Каледин) никто не смог самоопределиться. Вышло всё как бы по Троцкому (ни мира – ни войны): войны, вроде бы, уже не было, но и мира тоже. Прежнюю армию распустили, а новой не существовало. Создалась парадоксальная ситуация: немцы, заключив договор с Центральной Радой и с большевиками, прекратили наступление на восток, часть войск была передислоцирована на запад. Но что же надо было делать на оставшейся части Российской Империи? И вот происходят новые события.
Ещё в ноябре 1917 года в Харькове захватили власть большевики, и эта территория была провозглашена как Украинская Советская республика, находящаяся вне юрисдикции Рады. Там же в декабре собрался Первый Всеукраинский съезд Советов, который 12 (25) декабря провозгласил Украину республикой советов солдатских, рабочих и крестьянских депутатов, признавшей советскую власть в Петрограде и провозгласившей Украину федеративной частью Российской Республики. На первый взгляд это одна из большевистских многочисленных провокаций. Но посмотрим глубже: указанный съезд в Харькове происходил вне территории Украины, которая была согласована Временным правительством Керенского, поскольку Харьков не входил в территорию Украины, которая была согласована Радой с правительством Керенского.
В дальнейшем для того, чтобы создать «Украину» большевики использовали этот факт для того, чтобы объявить Харьков столицей Украины, каковой он был до 1934 года. Но это ещё не всё. В ходе гражданской войны на этих территориях было создано несколько якобы самостоятельных республик: Донецко-Криворожская советская республика (ДКСР), Одесская советская республика, Таврическая советская республика и Донская советская республика. Эти республики действовали как формально независимые юридические образования во время немецкой оккупации на юге России, но судьбы некоторых их руководителей, всерьёз поверивших в свою самостоятельность, иногда бывали трагичными. Среди них знаменитый большевик Артём: погиб в 1921 году при загадочных обстоятельствах. И ещё одна интересная для теперешних украинских националистов личность: Николай Алекссевич Скрыпник – нарком образования и с февраля 1933 года заместитель Председателя Совнаркома УССР и председатель Госплана УССР, который покончил собой в июле 1933 года во время заседания правительства. Современные украиноборцы могут считать его мучеником, удивительно, что пока о нём не вспоминают.
- 5 –
Примерно в это же время на западных фронтах тоже происходили серьёзные события. Изложим информацию о них почти по дням: 16 октября 1918 г. венгерский парламент сообщил о независимости Венгрии. 21 октября австрийский парламент высказался за присоединение Австрии к Германии, тем самым пришёл конец существованию Австро-Венгрии. Но зато обозначился юридический прецедент, который впоследствии будет использован Гитлером во время так называемого аншлюса, т.е. присоединения Австрии к Германии, которое уже формально произошло в 1918 г., но по условиям Версальского договора не было признано державами Антанты.
И, наконец, ещё некоторые важные события этих же дней: 28 октября провозглашена так называемая Чехословацкая республика. Это одно из мифических образований того времени, которое с помощью политических интриг и махинаций просуществовало едва ли не до последнего времени. Создание искусственных наций и государств никого до добра не доводило. В настоящее время Словакия и Чехия – отдельные государства.

Карта Украины в 1917 году

Карта Украины в 1939 году ( до начала Второй Мировой войны)

Карта Украины в 1940 году.
Внимательный взгляд на эти три карты свидетельствует о динамике развития «украинства» в территориальном отношении. Всё новые и новые земли осваивают ревнители украинофильства. Почему? Зачем? Ведь это выглядит как откровенная экспансия небольшой кучки «украинских идеологов», озабоченных присоединённых всё новых земель, населённых разными народами. Но ведь ни наодной из этих карт не фигурирует Крым, как часть некой «вселенской Украины».
***
И вот что особенно важно для нашей темы: 1 ноября украинские части австрийского гарнизона во Львове (Лемберге), так называемые «сичевые стрельцы», о которых говорилось выше, провозгласили так называемую Западно-Украинскую Народную республику, возглавляемую генеральным секретариатом во главе с Костем Левицким. Польское население этих областей (т.е. Галиции) восстало против нового самопровозглашённого правительства, и «генеральный секретарь» ( Уважаемые читатели, у вас не возникают какие-либо ассоциации?) Кость Левицкий переместился в г. Станислав (теперешний Ивано- Франковск). В это время во Львове стал управлять так называемый УНС – Украинский национальный совет во главе с неким Евгением Петрушевичем. Тогда и возникло понятие Западно-Украинской Народной республики (ЗУНР). Мне неясно, почему теперешние украинские националисты умалчивают о существовании двух равно «самостийных» украинских республик. Только 22 января 1919 года было объявлено об объединении ЗУНР с УНР, но к тому времени государственную, и в том числе территориальную политику определяли уже большевики, так что этот процесс прошёл незамеченным.
Но надо отметить ещё одну интересную деталь: никто из украинских правителей того времени, кроме гетмана П. Скоропадского не поддержал белогвардейское движение. Казалось бы, почему? Этим вопросом задаются и сегодняшние историки. Нам представляется, что ответ вполне ясен: именно потому, что только большевики дали так называемой Украине её огромную территорию с исконно русским населением, которое так и осталось русским. Но их заставляют говорить на примитивном жаргоне, который называют «украинской мовой».
Один из известных исследователей украинского сепаратизма Л. Соколов приводит интересную цитату: «Летом 1863 г., когда польское восстание было в самом разгаре, российское правительство отреагировало на предупреждение об угрозе украинского сепаратизма, в результате чего появился докумет: " Отношение министра внутренних дел к министру народного просвещения" от 18 июля, сделанное по Высочайшему повелению». В этом интересном документе содержится просто потрясающее признание относительно того, что такое «украинский язык». «Самый вопрос о пользе и возможности употребления в школах этого наречия не только не решён, но даже возбуждение этого вопроса принято большинством маолороссиян с негодованием, часто высказывающимся в печати. Они весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может, и что наречие их, употребляемое простонародием, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши; что общерусский язык так же понятен для малоросса, как и для великороссиян, и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссами, и в особенности поляками, так называемый украинский язык» (Цит. по Л. Соколов «Осторожно: "украинство"!» М., 2009).
****
Вывод данной статьи очевиден: «украинство» и самостийность – это не продукт самосознания украинского народа, которого большому счёту до советского периода не существовало. Украинство было сформировано в масонских и околомасонских кругах примерно в середине ХIХ века, а после большевистской революции 1917 года стало пропагандироваться, как украинское национальное самосознание. Об адекватности большевистской картографии мы можем сегодня судить со всей очевидностью. Пусть нам ответят наши западные соседи: кому по праву принадлежат Львов (Лемберг). Станислав ( Ивано-Франковск)? Мне кажется, что именно такие вопросы следует рассматривать на заседаниях Евросоюза. Санкт- Петербург 11 мая 2014 года

Миф об Украине

Ответь, Александровск,и Харьков ответь,/
Давно ль по–хохляцки вы начали петь?
Парафраз на темы М. Светлова

Эту статью я назвал «Миф об Украине» потому, что понятие «Украина» является мифологическким, т.е. придуманным (в теперешнем значении этого слова) для определённых политических целей. Теперь принято считать, что украинскую карту разыгрывают определённые политические силы Запада, главным образом США. Ведутся разговоры о роли масонов. Всё это не случайно. Я считаю: главное понять, откуда взялось «украинство», в чём его цели и текущие задачи в современном мире. Об «украинском самостийничестве» писали множество раз и давних пор. Серьёзно исследованы его истоки и причины, собрано множество фактов. Но остаётся и поныне главный вопрос, для каких целей и задач создано это движение.
Один их серьёзнейших знатоков проблемы украинского сепаратизма Н.И. Ульянов с полным основанием утверждает: «Особенность украинского самостийничества в том, что оно ни под какие из существующих учений о национальных движениях не подходит и никакими "железными" законами необъяснимо. Даже национального угнетения, как первого и самого необходимого оправдания для своего возникновения, у него нет. (…) За все 300 лет своего пребывания в составе Российского Государства, Малороссия-Украина не была ни колонией, ни "порабощённой народностью"» (Н.И. Ульянов. Происхождение украинского сепаратизма, М. 1996 /фототипическая перепечатка по тексту: Нью-Йорк, 1966/, с. 3).
Часто приходится слышать, особенно в последнее время, что не так-то уж прочна современная структура границ и политических преференций. Для того, чтобы понять, является ли Украина неким государственным образованием, следует посмотреть то, что пишут сами украинские историки. Например, Наталья Яковенко ( «Очерк истории Украины в средние века и в раннее новое время», Киев, 2005 г. Пер. М.2012). Автор этого капитального исследования пишет, что территория Украины отождествлялась с «Киевщиной, Чернигово-Северщиной, Волынью, Подольем и Галицией». Приложим соответствующие карты. И далее: «Упоминание южных и восточных земель современной Украины в документах ХVII в. отсутствует. Людям того времени показалась бы абсурдной мысль о принадлежности ей татарских кочевий в Приазовье, а Закарпатье и Буковина воспринимались как органичные части Трансильвании и Молдавии». Вот так примерно обозначалась территория Украины самым что ни на есть украинофильским историком Натальей Яковенко. И что самое интересное – примерно в таком жеобъёме территория Украины была признана Временным правительством в 1917 году. (Об этом ниже).
Так называемое украинство появилось в целостном виде только после февральской революции 1917 года. Много об этом написано, но мы приведём для характеристики этого события только одну цитату: «Эта восьмидневная революция была, если позволительно так метафорически выразиться, "разыграна" точно после десятка главных и второстепенных репетиций; "актёры" знали друг друга, свои роли, свои места, свою обстановку вдоль и поперёк, насквозь, до всякого сколько-нибудь значительного оттенка политических направлений и приёмов действия». Это написал не кто-нибудь, а В.И. Ленин, который наблюдал за ходом революции из заграницы (ПСС, т.31, с. 11-12).
Откуда всё это знал Ильич, который в те годы уже почти что смирился с поражением? Но рядом с Ильичом выступал выступал знаменитый масон М.С Грушевский, который и поныне на Украине считается едва ли не основоположником национального самоопределения. Вот ещё интересная деталь, проливающая свет на масонское происхождение так называемого «украинства»: «Знаменательно, что только с февраля 1917 г. в официальных правительственных документах впервые название Малороссия было заменено на Украину. Именно в марте 1917 года " украинцы" трансформировались из политической партии в народ». ( А. Широкорад, «Украина – противостояние регионов», М. 2010, с. 213).
Сейчас многих интересует проблема юго-восточной «Украины». Выше отмечалось, что даже Н. Яковенко считает Украиной только пять названных губерний. Вся остальная территория заселялась с конца ХVII до начала ХIХ века выходцами с разных русских территорий, а в результате победоносных войн с Османской империей с конца ХIХ века эта территория получила гордое название Новороссии. Так образовались города Харьков, Донецк, Екатеринослав.
Теперь нужно сказать, как формировалась нынешняя территория Украины. Некая Украинская Центральная Рада, – организация, созданная группой украинских националистов во главе с М.С. Грушевским, объявила, что провозглашает некую Украинскую народную республику (УНР) в рамках федерации с Российской республикой. Эта Рада, никем не избранная, но всё-таки существовавшая на Украине около года, издала несколько документов. Самым значительным из них, с моей точки зрения, является третий Универсал Центральной Рады (20 ноября 1918 г.), в котором провозглашалось образование УНР: «Отныне Украина становится Украинской Народной Республикой.
Не отделяясь от Российской Республики и сохраняя её единство, мы твёрдо станем на нашей земле чтобы силами нашими помочь всей России, чтобы вся Российская Республика стала федерацией равных и свободных народов. (…)
К территории Народной Украинской Республики относятся земли, заселённые преимущественно украинцами: Киевщина, Подолье, Волынь, Черниговщина, Полтавщина, Харьковщина, Екатеринославщина, Херсонщина, Таврия (без Крыма).
Окончательное определение границ Украинской Народной Республики … должно быть установлено по согласию организованной воли народов». (Цит. по В.К. Губарев «История Украины». Донецк, 2004 г.).
По этому поводу известный историк украинского сепаратизма А. Широкорад констатирует: «Знаменательно, что только с февраля 1917 года в официальных правительственных документах впервые название Малороссия было заменено на Украину. Именно в марте 1917 года "украинцы" трансформировались из политической партии в народ» ( А. Широкорад. Украина – противостояние регионов, М. 2010).
Дальше развитие самоопределения этого «народа» , сфабрикованного по масонским меркам и в рамках тогдашнего австро-венгерского правительства шло по нарастающей. Для этого были определённые социальные и политические причины.
***
История знала немало народов, которые не нашли своего самоопределения. Каталонцы и баски в Испании, шотландцы в Англии… Я уж не говорю о нации курдов, которая усилиями великих держав разбросана по трём государствам… Во всех этих национальных движениях существует внутренняя логика, она уходит корнями в национальное самоопределение.
С Украиной всё не так. Сошлёмся на упомянутого Н. Ульянова: «Схема развития всякого сепаратизма такова: сначала якобы, пробуждается "национальное чувство", потом оно растёт и крепнет, пока не приводит к мысли об отделении от прежнего государства и создании нового. На Украине этот цикл совершался в обратном направлении. Там сначала обнаружилось стремление к отделению и лишь потом стала создаваться идейная основа, как оправдание такого стремления» (там же, с.4).
Н. Ульянов, жизненный опыт которого обогащён Первой и Второй мировой войнами и многими годами разных эмиграций, буквально смеётся над потугами украинских националистов,которые собственно и не могли быть националистами, поскольку никакой «украинской нации» никогда не существовало. Историк всегда ограничивается ироническим для русского человека словом «самостийничество».
«Именно национальной базы нехватало ( так в тексте – Г.М.) украинскому самостийничеству во все времена. Оно всегда выглядело движением не народным, не национальным, вследствие чего страдало комплексом неполноценности и до сих пор не может выйти из стадии самоутверждения. Если для грузин, армян, узбеков этой проблемы не существует, по причине ярко выраженного их национального облика, то для украинских самостийников главной заботой всё ещё остаётся доказать отличие украинца от русского. Сепаратистская мысль до сих пор работает над созданием антропологических, этнографических и лингвистических теорий, долженствующих лишить русских и украинцев какой бы то ни было степени родства между собой» (там же, с. 4).
Откуда же взялось «украинство»? Всех так называемых «историков украинства» потрясает тот факт, что официально признанный мессия украинского движения Тарас Шевченко ни разу в своих стихотворных и прозаических сочинениях не употребил слов: «украинец», «украинка». Он везде печалится о «ридной Украине», подчеркивает, что ненавидит москалей, но не только сам себя, но и всех в своём окружении не называет «украинец». Это понятие в те времена было настолько бессмысленным, что великий украинский поэт Тарас Шевченко о нём не упоминал. Кое-что сдвинулось в «Украинском национальном самосознании», когда один из членов Кирило-Мефодиевского общества П. Кулиш ( один из друзей Гоголя и Костомарова) предложил создать украинский « правопис» . Подробнее об этом ниже.
- 2 –
Но главное в формировании «украинства» состояло вот в чём. В 1848 году подготовленная, видимо, международным масонским заговором разразилась общеевропейская революция: во Франции, в Германии, в Австро-Венгрии. Под общепринятым лозунгом свободы и национального самоопределения выступили такие герои, о которых сегодня можно только мечтать: Бакунин, Маркс (он считал, что именно этот год стал с его «Манифестом коммунистической партии» началом новой эпохи), Энгельс, Прудон… И тогда же зашевелилось «украинство». Здесь надо дать одну геоисторическую справку. После наполеоновских войн, когда Россия помогла Германии собраться в единое государство (Бисмарк – Горчаков), конфликтов между Россией и Германией никогда не было.
Но в то время существовало ещё одно государство – Австро-Венгрия – осколок бывшей так называемой «Священной Римской империи», которую Наполеон ликвидировал в 1806 году. Вот тут-то и кроется один из истоков так называемого «украинства». Австро-Венгрия, особенно династия Габбсбургов, управлявшая ей, являлась ещё центральнообразующей европейской державой, наподобие теперешнего Евросоюза.
Об этом достаточно много написано, но в ходе этой революции на территории многонациональной Австрийской империи, которая позже превратилась в Австро-Венгрию, произошло самоопределение ряда наций, в том числе австрийских немцев и венгров, позднее закреплённое на государственном уровне.
Нас же особенно интересует один факт: самоопределение Венгрии и судьба Галиции (Галичины). В этой области, которую с давних пор населяли русские, отторгнутые от основной территории России, сложилась народность так называемых карпато-руссов. Их судьба необычайно причудлива, но на наш взгляд именно они послужили основой развития современного «украинства».
В то время Галиция как австрийская провинция разделялась как бы на две части: 1) –это население Галиции, которое называли себя русинами (существуют и сейчас) Они считали себя остатками общерусского государства, погибшего ещё в ХII- ХIII веках. Другая часть населения той же территории назвала себя русенами ( латинское слово Ruthenia). Она образовалась вот каким образом: после подавления восстания 1848 года (Николаем I) губернатор Галиции Ф. Стадион вызвал к себе делегацию русинов-русенов и спросил, как они хотят организовать свою автономную область. Верх взяло польское влияние. Внутри Галицийской области начал создаваться миф о том, что именно там находится цент русского государства. Общий замысел австро-венгерских правителей был ясен: если Галичина является центром исконной Руси, то восточные области должны естественным путём войти в состав вассального государства «Украина», которое только является «окраиной» центра России. Но не Москвы. Центром считались города Львов и Станислав (при большевиках – город Иваново-Франковск). Таким образом, был создан миф о том, что именно среди ополяченных галицийцев должна возникнуть настоящая Украина – Русь, а вся территория так называемой России – это нечто второстепенное, продукт чуждых сил и влияний.
Впрочем, в то время Галиция считалась одной из беднейших областей Австро-Венгрии. В то время «…во Львове состоялась Всеобщая Краевая Выставка, призванная показать достижения Галиции в различных сферах экономики и культуры. О выставочном павильоне промышленности, полностью построенном из дерева, "Gazeta Narodowa"( польская газета того времени) тогда заметила, что "наша промышленность, дремлющая до сих пор в колыбели, должна сегодня ещё удовлетвориться деревянным домом".
В том же году галицкий юмористический журнал "Страхопудъ" поместил "Путеводитель по Львову", написанный Страхопудом для любознательных посетителей выставки», в котором на вопрос: "Як называется сей край?" – давался ответ: " Официяльно – Галичина, неофицияльно – Голилея, для того, що в ней живёт множество голытьбы, а должен называтись Галилеею, так як в нем новое царство юдейское".
Принимая во внимание крайнюю бедность подавляющего большинства населения, Галичину, переиначивая её полное официальное название, можно было по праву назвать также "Королевство Голиции и Голодомории"». (Л. Соколов, с. 308).
Здесь проявляет себя очень важный фактор формирования так называемого «украинского» самосознания. Это поляки. «Поляки, в самом деле, по праву могут считаться отцами украинской доктрины. Она заложена ими ещё в эпоху гетманщины. Но и в новые времена их творчество очень велико. Так, самое употребление слов "Украина" и "украинцы" впервые в литературе стало насаждаться ими. Оно встречается уже в сочинениях графа Яна Потоцкого /начало ХIХ века – Г.М./. Другой поляк, гр. Фаддей Чацкий, тогда же вступает на путь расового толкования термина "украинец". Если старинные польские анналисты, вроде Самуила Грондского, ещё в ХVII веке выводили этот термин из географического положения Малой Руси, расположенной на краю польских владений (…), то Чацкий производил его от какой-то, никому кроме него не известной орды "укров", вышедшей якобы из-за Волги в VII веке». ( Н. Ульянов).
А вот что пишет упоминавшийся выше историк Н. Яковенко, чей авторитет в среде украинофильствующих историков неоспорим: «Итак, в представлении людей конца ХVI – начала ХVII в. западные рубежи украинской общности очерчивались речкой Сан и понизовьем Западного Буга, северо-восточные тянулись по Новгород-Северщине до Стародуба, восточные ограничивались рубежами Гадячьского и Полтавского полков, а южные – обжитой полосой предстепной зоны: Чигиринщиной, Уманьщиной, Браславщиной» (с. 15).
Современный историк Украины совершенно спокойно зачисляет в состав так называемых «украинских» земель исконно польские территории: здесь и Люблин, и Бреслав – Вроцлав. Но это ещё не всё. Проблема существования так называемого государства «Украины» упирается только в решение советской администрации.
Поляков не устраивало ни "Малороссия", ни "Малая Русь". Примириться с ними они могли бы в том случае, если бы слово "Русь" не распространялось на "москалей". Внедрение "Украины" началось ещё при Александре I, когда, ополячив Киев покрывши весь правобережный юго-запад России густой сетью своих поветовых школ, освоив польский университет в Вильно и прибрав к рукам открывшийся в 1804 году харьковский университет, поляки почувствовали себя хозяевами умственной жизни малороссийского края». (Н. Ульянов, с. 5-6). Именно так, под воздействием польского влияния, началась «украинизация исконно русской территории – Харьковщины.
Мы прекрасно понимаем, что одним польским и немецким влиянием объяснить проблему украинского сепаратизма невозможно. Знаменитые романы Б. Маркевича и особенно В. Крестовского, одного из лучших друзей Ф.М. Достоевского, в которых речь шла о «боевом» единстве польских националистов с еврейской кагальной мафией, скорее ставят эту тему, чем разрешают её. Н. Ульянов отчётливо понимает польскую заинтересованность в развитии так называемого украинского самосознания:
«Польская заинтересованность в украинском сепаратизме лучше всего изложена историком Валерианом Калинкой, понявшим бессмысленность мечтаний о возвращении юга России под польское владычество. Край этот потерян для Польши, но надо сделать так, чтобы он был потерян и для России. Для этого нет лучшего средства, чем поселение розни между южной и северной Русью и пропаганда идеи их национальной обособленности» (там же, с. 6-7).
Теперь обратимся к некоторым другим вопросам, которые прояснят возникновение «украинства» и его дальнейшее развитие. « Формальный украинский национализм победил при поддержке внешних сил и обстоятельств, лежавших за пределами самостийнического движения и за пределами украинской жизни вообще. Первая мировая война и большевицкая революция – вот волшебные слоны, на которых ему удалось въехать в историю. Все самые смелые желания сбылись, как в сказке: национально-государственная территория, национальное правительство, национальные школы, университеты, академии, своя печать, а тот литературный язык, против которого было столько возражений на Украйне, сделали не только книжным и школьным, но и государственным.
Вторая мировая война завершила здание соборной Украины. Галиция, Буковина, Карпатская Русь, неприсоединённые дотоле, оказались включённые в её состав. При Хрущёве ей отдан Крым. Если при Брежневе отдадут Кавказ, то географический сон Рудницкого сбудется наяву.
Всё сделано путём сплошного насилия и интриг. Жителей огромных территорий даже не спрашивали об их желании или нежелании пребывать в соборной Украине.
(…) Ни простой народ, ни интеллигенция не были спрошены, на каком языке они желают учиться и писать. Он был предписан Верховной властью» ( Н. Ульянов, с.268-269).

Несколько мыслей о геополитике

(По поводу некоторых последних публикаций. )
Термин «геополитика» с относительно недавних времён прочно вошёл в нашу жизнь и употребляется повсеместно кстати и некстати. Сам этот термин, как известно, был введён в оборот английским исследователем Г. Маккиндером более ста лет тому назад и означал по сути прикладное использование географического фактора в политических целях. Прежде всего основатель геополитики подразделил государства на континентальные и островные со всеми вытекающими отсюда последствиями. Само собой разумеется, что островное государство (под ним тогда подразумевалась Великобритания) не может строить свою внешнюю политику так, как любое государство, находящееся на континенте (т.е. в Евразии). Мы не будем углубляться в детальное рассмотрение теории Маккиндера, тем более, что с появлением атомного оружия и межконтинентальных ракет она заметно устарела. Важен лишь сам факт политического мышления с учётом географического фактора. Это и сейчас необычайно важно. Особенно для современной России, которая в результате «перестройки» оказалась окружённой многочисленными новоявленными географическими «соседями», отношения с которыми приходится выстраивать по- новому, сообразуясь при этом с внешним фактором «дальнего зарубежья», который никуда не исчез.
Две книги, о которых мы, в основном, поговорим, С.Б. Лаврова «В каком мире мы ж ивём? Размышления геополитика» (СПб, 2001 г. ) и Е. А. Вертлиба «Россия в мировой геополитике» (LAP Lambert Academic Publishing , 2014 г.) как раз посвящены этим интересным вопросам. Мы считаем важным сделать здесь одно необходимое примечание: все дальнейшие темы будут рассмотрены только с одной точки зрения – геополитических интересов России. Критерий так называемых «общечеловеческих ценностей», как и прочие идеологемы современного истэблишмента, мы оставляем на усмотрение их приверженцев.
В своё время один из видных английских политиков (кажется, лорд Пальмерстон) сказал, что у Англии нет ни друзей, ни противников, а есть только её интересы. Не худо бы этой мысли придерживаться и современным политикам, разумеется, не только в Англии. Мир стал бы намного прочнее, потому что значительная часть международных конфликтов возникала и возникает именно от непонимания интересов конфликтующих сторон, а только из-за конспирологических или иных амбиций, о которых народам никто ничего не сообщает. Об этом мы ещё поговорим.
Когда мы ведём речь о геополитических интересах России, то подразумеваем, прежде всего, интересы русского народа. Что же касается современной текущей политической деятельности нашего правительства, то, на мой взгляд, хорошо сказал о ней Збигнев Бжезинский: «Чтобы стать военным противником США в мировом масштабе, у России должна быть определённая миссия, глобальная стратегия, возможно, идеологическая причина. Но мне кажется, что ничего такого у неё нет». Эта цитата из интервью «честного Збига» ( так называл его президент США Никсон) одной из арабских газет настолько популярна, что циркулирует по всем статьям и книгам, потому что совершенно справедлива. «Честный Збиг», помощник и советник почти всех президентов США больше чем за полвека, одержимый своей исконной польской ненавистью к России, говорит всегда, не лукавя и не лицемеря, называет вещи своими именами и прямо: «Будущий миропорядок будет построен на обломках России, за счёт России и против России». Этот его афоризм тоже вошёл в мировой список геополитических афоризмов. Как тут ни кричи о «правах человека», ясно одно: это права не русского человека. В вопросе о «правах» честный Збиг всегда прав ( прошу прощения за каламбур) – в грядущем мире по прогнозам мирового финансового капитала для России нет места. Во почему и следует задуматься об этом «светлом будущем» с точки зрения русского народа, что мы и поставили целью настоящей статьи.
Один из видных современных геополитиков С. Хантингтон ещё в 80-х – 90-х годах писал, что «столькновение цивилизаций станет доминирующим фактором мировой политики. Линия разлома между цивилизациями – это и есть линия будущих фронтов». Это положение стало настолько самоочевидным, что воспринимается как аксиома. В самом деле: Запад и исламские государства, Рос сия и Средняя Азия, Индия и Пакистан, даже у нас на «ближнем фронте» – Грузия и Абхазия, Азербайджан и Армения… Везде налицо столкновение цивилизаций, разлом культур, превращающихся во фронты.
Так-то оно вроде бы и так. Но как всякое суждение общего характера тезис С. Хантингтона, возможно, и неполон. Речь скорее может идти не о «линиях разлома», а о «силовых линиях». Кто сильнее, тот и может влиять на разлом. А кто из ведущих геополитических держав подыгрывает той или иной стороне, то и результаты будут соответствующими. США на Ближнем Востоке везде противодействуют исламскому влиянию, а при развале Югославии стали выступать за «могучую Албанию». Более слабую цивилизацию можно взорвать изнутри, используя накопившиеся противоречия. Отчасти так и было сделано с так называемым государством «СССР».
И всё же Хантингтон, как и Бжезинский, прав – но только в одном: так выглядят линии разлома с точки зрения англо-американской цивилизации. С точки зрения России они смотрятся несколько иначе.
Конечно, основной геополитический вопрос со времен Маккиндера несколько изменился, точнее сказать, принял более общий характер. Мы уже говорим не о противостоянии островной и материковой цивилизаций, а попросту о том, кто будет управлять миром. (Знатокам литературы хорошо известен роман Дж. Оруэлла «1984 год», в котором описывается геополитическое противостояние новых государств – Остазии, Евразии и Океании. Легко догадаться, что под этими названиями подразумевается). С этой точки зрения невероятно глупыми выглядят суждения о так называемом «многополярном» современном мире, получившие хождение со времени приснопамятного «Горби». Для того чтобы вращаться, волчок, даже такой большой, как планета Земля, должен иметь только два полюса. Не больше и не меньше. «Многополярность» – это бессмысленное кувыркание, чреватое самыми тяжёлыми последствиями. На деле было несколько попыток построить мировую ось. При Гитлере : Германия – Япония, после войны США – СССР ( но уже не началах сотрудничества, а на началах противостояния). Но так скреплялась мировая цивилизация.
Сейчас ясно, что образовалась новая ось: США – Китай. Россия вроде бы выпала из осевого оборота. А мы ещё должны учесть, что в Китае живёт в пять раз больше населения, чем в США, а в самих штатах около 30 миллионов этнических китайцев, которые отнюдь не спешат ассимилироваться, очень любят свою родину и не стремятся принимать «общечеловеческие ценности». Нам становится ясно, откуда и куда дует ветер, но для нас главное, каково именно на этой новообразующейся оси место России, пойдёт ли она вразнос или сохранит своё достойное существование.
Между прочим, и то, и другое противостояние, оба варианта мировой оси соответствуют рассуждениям Маккиндера, если их понимать в широком смысле. Америка – это тоже остров своего рода, хотя и крупный. Её цивилизация – островная, с присущей такого рода «островным культурам» внутренней сектантской сущностью. Сектантская Англия породила сектантскую Америку – необычайный конгломерат самых удивительных и подчас изуверских (моромоны) сект, которые плодились под масонским знаменем всех отцов-основателей США. Потом это пламя перекинулось во Францию вместе с знаменитым Лафайетом. ( Об этих факторах умалчивают оба упомянутых автора, поскольку их не интересуют религиозно-философские вопросы).
Теперь мы переходим к не менее интересной проблеме: каково же место России на этой геополитической «великой шахматной доске» (воспользуемся крылатым выражением того же З. Бжезинского)? На него оба автора рассматриваемых нами книг, как ни странно, дают схожий ответ. Я говорю «как ни странно» потому, что жизненные позиции и судьбы этих авторов кардинально противоположны. С. Лавров в прошлом – видный коммунистический функционер, секретарь парткома Ленинградского университета, а Е. Вертлиб – эмигрант, ныне проживающий в Германии. Тем не менее, оба автора – убеждённые «евразийцы» и на поставленные нами выше вопрос отвечают почти одинаково так: Россия, будучи евразийским государством, призвана быть центром притяжения цивилизаций Востока и Запада. Более того, она, будучи «многонациональным» государством на деле уже и является таковым центром.
Всё это внешне выглядит весьма красиво и даже отчасти убедительно, но вот беда: оба автора говорят о России как о некоем географическом пространстве, а вот судьба РУССКОГО НАРОДА их как бы и не занимает вовсе. Вместо этого вновь и вновь муссируется советский миф о «многонациональности», «интернационализме» и т.п. Между тем, в России русских по крови более 80%, причём 90% населения живёт именно в европейской части государства. Скажем, во Франции французов в процентном соотношении гораздо меньше, и, тем не менее, Францию никто не называет многонациональным государством. Понятие «многонациональности» стало каким-то штампом, который сигнализирует унизительность, по принципу: вот весь сброд тут и сосредоточился. А сколько во Франции арабов? А сколько в Германии турок? Об этом запрещено узнавать по самому принципу табуирования понятия «национальность». Суть дела чрезвычайно проста: усилиями таких знатоков национального вопроса, как Ленин и Сталин, великая империя была нарезана как докторская колбаса на десятки разного рода «союзных», «автономных» республик, национальных округов, областей и даже районов, сугубо по национальному признаку. А критерий для этого был прост: если нет народа, а есть племена, мы создадим народ из племени, а государство из народа. Блестящий и яркий пример: территория проживания казаков в Средне- Сибирской области с центром в городе Верный после «расказачивания» была объявлена якобы национальной территорией кочующих там племён под общим названием Казакская Автономная Социалистическая Советская Республика «Казакстан». Но по смыслу очевидно, что это место обитания казаков, поэтому уже в 1936 году было придумано новое название Казахстан. Таким образом, русский народ как бы растворился в интернациональном пространстве и стал гостем у себя дома, а «хозяевами» стали «интернациональные» домовладельцы.
Такого явления нет нигде в мире. Хотел бы я посмотреть на карту США, где красовались бы «негритянская», «пуэрто-риканская», «китайская» республики. Или на Францию с «арабской» республикой, которой , может быть, пришлось бы отдать треть современной Франции. Да и турецкая автономия в Германии весьма интересна . При этом у всех них было бы конституцией закреплено право на «самоопределение вплоть до отделения». С помощью такого манёвра появилась «многонациональная» сначала советская, а теперь «демократическая» Россия, где все «народы» равны, не говоря уже о том, что часть из этих «народов» просто выдумана для того, чтобы усилить «многонациональность» и пропагандировать «интернационализм», на фоне которого русский народ оказывается словно бы и несуществующим (своего рода питательная среда, на которой размножают в микробиологии разного рода болезнетворные бактерии в специальных чашках Петри). Тот, кто осмеливается заявить о существовании русского народа как единого целого, некоторыми представителями этих «бактерий» сразу объявляется фашистом и, что ещё страшнее, антисемитом с «имперскими амбициями». После этого на такого рода деятеля окончательно ставят крест, как на могиле, – это уже «живой труп» (если пока ещё живой).
Пожалуй, уместно будет сказать несколько слов о «евразийцах», чтобы яснее представить себе истоки этого идейного течения. При разговоре о евразийстве, как бы оно ни выглядело привлекательным в трудах некоторых историков прошлого и современности, этнографов, политологов, никогда нельзя забывать, чем оно являлось по существу, т.е. в момент его зарождения. Евразийство возникло и развивалось параллельно со «сменовеховством» и не может быть рассмотрено в отрыве от последнего, потому что суть обоих этих идейных течений в одном – в попытке более или менее «культурными» и «научными» аргументами как бы «оправдать» советскую власть и найти ей историческое «извинение». Налицо был раскол первой русской эмиграции и понятия «Белого Дела».
Я не говорю, что такого рода оправдание совершенно невозможно, и сам не раз писал о том, что так называемый «марксизм-ленинизм» – это своего рода новое религиозное учение со своими «церковью», «святынями», «священным писанием», «богословием» и др.. А в основе своей оно являет собой секуляризированный иудаизм, и в этом смысле очень близко к либеральным вероучениям кальвинистского толка. Они тоже отличаются особой либеральной «принципиальностью», «нетерпимостью» и т.д. –особенно на современном этапе. Стоит только сказать что-то «не либеральное»,– заклюют, как куры червяка. Эти «вероучения» – не что иное, как разновидности международного большевизма/меньшевизма, а потому они и склонны к «интернационализму», «евразийности» и, если угодно, к «афроамериканизму» ( последнее уже зреет: Барак Обама).
Вот почему многие евразийцы первого призыва, которые решились всё-таки вернуться на родину, иногда «заслужив» прощение шпионской преступной работой на НКВД (С. Эфрон), немедленно были расстреляны (П.П. Сувчинский, Д.П. Святополк-Мирский и др.). Точно такая же участь постигла и «возвращенцев» из течения «Смены вех» (Н.В. Устрялов и некоторые его сторонники). Иудейско-кальвинистская жестокость коммунистической веры не могла терпеть никаких «уклонистов», тем более, что и в самой партии таковые появились (правый уклон Н.И. Бухарина), а это вдвойне усугубляло опасность – ведь все они были русскими людьми, а настоящие «интернационалисты» таковыми быть не могут по определению: это либо евреи, либо полукровки, либо нацмены. Особенно трогательна судьба Д.П. Святополк-Мирского. Выдающийся публицист и литературовед, автор всемирно известной истории русской литературы… Но сын начальника корпуса жандармов и министра иностранных дел при Николае II, – он как ребёнок наивно рассчитывал на милость Сталина! Такое простодушие сегодня даже трудно себе вообразить.
Но, конечно, большая часть представителей этих течений благоразумно решила продолжать свою научную и проповедническую деятельность, оставаясь за рубежом, – так сказать, для грядущих поколений. Как раз сейчас этот опыт и пригодился, тем более что вопрос о советской власти утратил актуальность.
Однако опыт показал, что русские эмигранты первой и второй волны, и даже те из них, кто так или иначе вступил в контакт с фашизмом и национал-социализмом (А. Амфитеатров, Мережковские, П. Краснов, П. Лещенко и многие другие) повели себя более достойно, осуществляя за рубежом высокую «миссию русской эмиграции», т.е. неся миру «свет невечерний».
После всего этого, казалось бы, евразийство должно было исчезнуть, однако уже гораздо позже, в 1960-е – 70-е годы оно вновь воскресло в трудах Л.Н. Гумилёва. Этот замечательный русский историк, много сделавший для познания тайн хазарского каганата, введший в научный оборот термин «пассионарности», т.е. своеобразного энергетического импульса, время от времени овладевающего народами в разные эпохи, был, однако, убеждён, что монголо-татарское нашествие пошло «на пользу» России. В результате будто бы образовался русско-татарский «симбиоз», а никакого «ига» вообще и не было. Эту явно сомнительную идею подхватили постперестроечные «евразийцы», которые по сути оставались теми же самыми большевиками-интернационалистами.
Невольно удивляешься тому, на какие только ухищрения не идут некоторые учёные, чтобы вновь и вновь «доказывать» излюбленный ими лозунг «интернационализма» и «братской семьи народов», которую будто бы являл СССР, а ныне – РФ. Конечно же, главный «евразиец» – это сам товарищ Сталин. Не случайно же главный партийный идеолог Н.И. Бухарин в кулуарных разговорах любовно-иронически называл его «наш Чингиз хан». Об этом написал в своих воспоминаниях Троцкий. Но мы настаиваем, что Россия далеко не «евразийское» лоскутное одеяло с постояльцами в виде «братских народов», а прежде всего именно русское государство – точнее сказать – государство русских людей – и никак иначе она возродиться не может. Русский человек – это тот, кто служит во благо своей страны, а не тот, кто, как подголосок «малого народа», живя здесь, делает всё, чтобы вредить ей изнутри. Немного перефразируем мысль Л.Н. Гумилёва: является ли «симбиозом» сожительство здорового организма с глистами, которые питаются его соками? Покойный учёный нам ответить не сможет. Вся надежда на читателей. К сожалению, эта простая мысль авторам обеих книг осталась совершенно чуждой, и нигде в текстах она даже не упоминается, хотя бы в качестве предмета для полемики. Очень печально, что погоня за «евразийством» на деле приводит к полному равнодушию к интересам русского народа. А ведь мы уже говорили, что самое важное в геополитике и в политике вообще – это не те или иные отвлечённые концепции, а именно интересы народа как единого целого.
***
Теперь самое время обсудить отдельные геополитические аспекты деятельности современного российского руководства, что поможет яснее представить себе определённые цели и задачи, стоящие перед Россией. Мы уже говорили, что в центре внимания должны стоять, прежде всего, интересы русского народа. Россия – это не «мозаичное единство народов», как считает С.Б. Лавров ( стр. 95) и не «многородная нация», как полагал его предшественник евразиец Н.С. Трубецкой. Россия – это русское государство, и никак иначе не может рассматриваться.
Мы не будем касаться тех исторических событий, которые привели нашу страну к её теперешнему состоянию. Посмотрим только, какую оценку дают ему авторы рассматриваемых книг. Этот вопрос наиболее серьёзно ставит Е. Вертлиб, справедливо замечая, что в России огромно влияние «придворной челяди», чьи интересы находятся «за бугром», поэтому «безотлагателные госрешения отодвигаются в долгий ящик, обессмысливаются вносимыми «поправками», гасятся в зародыше неисполнительно-саботажной номенклатурой. Власть загнана в тупик: будучи не в силах освободиться от олигархо-коррумпированной госкорпоративной «семейственности» – не рубить же ей сук, на котором сидит, и сама является криминал-образующей схемой – ей потребно позиционировать себя «демократической» – чтоб в случае форс-мажорных обстоятельств НАТО-вцы пособили бы спасти «коллег» от гнева народа, доведённого до отчаяния. Поэтому только скорейшее возвращение подлинного народовластия – гарантия кардинальных перемен вне революционных потрясений» ( стр. 126-127).
Всё вроде бы и так, но вот беда – кому это из властей нужно «подлинное народовластие», чтобы стремиться активно его утвердить? Как раз оно-то и не нужно. Путин как бы делает определённые шаги в сторону национальных интересов, часто говорит о патриотизме, упразднил некоторые национальные автономии, вернул на политическую арену Сергея Бабурина, одного из значительных русских патриотов… Но с другой стороны – сам он ставленник «семьи» и недавно почившего в бозе Березовского. О преступлениях ельцинского режима и лично Ельцина говорить запрещено законодательно. А ведь в других странах президентов за расстрелы демонстраций подвергают уголовным наказаниям, не стесняясь. Тут есть над чем подумать.
Кто он, Путин? Президент или «генеральный менеджер бизнес-сообщества госкорпорации РФ»? (Стр. 128) Таким вопросом задаётся Е. Вертлиб и отвечает так: «Главное дело для россиян – чтоб Россия оставалась Русским государством. А так – "царю виднее, как устраивать отношения с поляками, финнами и прочими"» (Стр. 141). И всё-таки вопросы остаются. У нынешней оппозиции нет никакой программы и цели (в отличие от большевиков ленинского разлива). Кроме одной – Путина в отставку! Это и есть как бы сосредоточие зла. Но кто же сам Путин? Компрадор, который стремится, прикрываясь патриотической демагогией, «сдать» потихоньку страну мировой финансовой олигархии – или ? – умелый и осторожный политик-радетель русских интересов, хитро и ловко лавирующий среди опасных рифов? Отвечают по-разному, но мне кажется, что именно такого «имиджа» он и добивается, чтобы не потерять «электорат» и «рейтинг» ни с той , ни с другой стороны, эквилибрист, который обещает всем и всё, но понемногу разыгрывает свою, ему одному известную игру. Он – чекист, и в мировом заговоре спецслужб, наверняка, не на последнем месте – а это тоже своего рода «великая шахматная доска», но играют там в тёмную. Ведь и «Горби» продвигал Андропов, а вовсе не западные банкиры.
Может быть, политика Путина и есть выражение той двойственности, которая имеется в современном общественном сознании России, когда хочется «и невинность соблюсти, и капитал приобрести». При такой позиции задумываться о провиденциальных целях и задачах довольно-таки затруднительно. Легче плыть по течению: авось, кривая вывезет. Поддерживать status quo тоже ведь неплохая задача. То, что Россия ещё существует– само по себе является серьёзным достижением в геополитической игре на текущий момент.
Е. Вертлиб ясно видит сложность ситуации, справедливо сравнивая наше положение с временами смуты ХVII века (аналогично тому, как об этом я писал пару лет назад). Вот что пишет автор рассматриваемой книги: «Народ с помощью подачек и новейших манипулятивных сознанием пиар- .технологий преобразуется в спинно-мозговое жующее быдло. Прикормленная оппозиция – протестно позирует, позиционируя себя по привычке защитниками народа. Государство вырождается в госкорпоративную частную лавочку, обслуживающую правящий олигархат, для кого президент и премьер РФ – лишь высшие "адекватные менеджеры" на службе у политико-финансовых групп» ( Стр. 165).
Именно так, например, считает известный олигарх О. Дерипаска: «Президент России – это своего рода топ-менеджер, управляющий всей страной». (Стр. 169). Да ведь и правда,– Путин не раз выручал этого миллиардера из сложных положений в его финансовой биографии. И не только его. Видимо, симпатии обоюдны. Но финансовые отношения не главное в геополитике.
Есть один момент, который хочется выделить вслед за автором книги: неоднократно и сам президент, и люди из его близкого окружения подчёркивали, что во внешней политике Россия всегда будет защитником исламских государств. Цитируем дословно:
«Россия пробует маневрировать между исламом и Западом. Слова российского президента о том, что "Россия всегда была самым верным, надёжным и последовательным защитником интересов исламского мира», которые он произнёс во время декабрьского блиц-визита в Грозный, были произнесены накануне его поездки на сессию ОСЕАН в Малайзию. Это был сигнал Западу о том, что Москва не собирается бросать своих союзников – Иран, Сирию, тем более Узбекистан. В то же время они явно были адресованы мусульманскому сообществу России…» (с.180).
Это не вызывает сомнений со времени советской эпохи, во всяком случае после арабо-израильской войны 1967 года. Но зададимся вопросом – а как дело обстоит внутри страны? И оказывается, что забота об исламских образованиях тоже у нашего правительства не на последнем месте: кормим Чечню и Дагестан, поддерживаем миграцию из Средней Азии, лучшие приоритеты Татарстану, и Путин неизменно получает там более 90% голосов при почти поголовной явке избирателей. Ясно, если что, станут татары и чеченцы за нынешнюю власть с кинжалами и автоматами, как латыши и китайцы за Ленина в далёкую гражданскую войну… Конечно, это шутка, но резать русских будут, как режут и сейчас выходцы из Средней Азии. А что же русский народ? Увы и ах! «Преимущественно русских и сажают по пресловутой статье УК "За разжигание национальной ненависти". Политкорректность – идеологически правильная. (Комар носа не подточит). Установка: бей своих, чтобы чужие боялись!» ( стр. 143), – уныло констатирует Е. Вертлиб. Кажется, эта статья исключительно против русских придумана. А главное – как это всё по-советски, «по-евразийски». Может, тут и зарыта собака? Ведь мусульманство, как и коммунизм, глубокими корнями уходит в иудейскую веру, да, пожалуй, без неё и не может быть ят враги,милые бранятся, только тешатся.
В одном из недавних писем А.Дугину Е. Вертлиб пишет: «Политика начинается там, где проходит разделительная черта между друзьями и врагами. Это классическое определение К. Шмитта, классика политической науки. Сегодня осуществляется новая дистрибуция титулов и статусов друг/враг. Это новое начало Политического в России (и в мире). Думаю – самое время определить свою позицию. Всем. Независимо от того, чем закончится борьба. Если мы выиграем, а для этого мы сделаем всё и больше, чем всё, это будет НАША победа. Если, не дай бог, победят враги, мы с этим никогда не смиримся и будем биться до конца и после всякого конца… Но если мы добьёмся победы, то тогда нам ВСЕМ заплатят враги. И тогда не обессудьте. Вам придёт конец». Обращаясь ко мне лично, автор прокомментировал это письмо так: «С вернувшимся в Русские пределы Крымом Россия обрела брега в "лихие девяностые" покинутой Отчизны и собирает свои земли, расхристанные "парадом суверенитетов" ЕБНизма. Это – судьбоносный знак конца окаянным дням разгула чужебесия – идеологической смердяковщины, либертанизма в СМИ и декадантства в культуре. Президент Путин способствованием и признанием независимости Крыма вернул России гражданскую доблесть и имперское величие. Что срикошетило яростью проигрывающего Запада: почти фиаско с Сирией, трансформация майдана в победу в Крыму, неудача стравливания китая и России».
Особое внимание в книге Е. Вертлиба уделено внешней политике США не с точки зрения дипломатии, а как проявлению экспансионистских устремлений этого государства.
«Евразийская геостратегия США осуществляется примерно в такой технологической последовательности (…): ставка на этно-национализм, организованную этническую преступность и коррупцию, сепаратистские мусульманские движения; создание и финансирование американскими спецслужбами Армий освобождения (Косово и Белуджистан); создание зоны этно-национальных и этно-конфессиональных конфликтов; создание в мировом информационном пространстве образа врага демократии; "братская американская помощь" правильно ориентированным преступным группировкам путём размещения американских военных баз; создание квази- государств марионеточной демократии; осуществление контроля за конкурентами и энергетическими ресурсами и коммуникациями» (Стр. 129 -130).
От себя добавим, что создание зон нестабильности (на Ближнем Востоке, в Африке, у нас в «ближнем зарубежье») неизменно вызывает недоверие к местным валютам, и тем самым автоматически повышается экономический статус доллара, позволяя печатать этот зелёный символ мировой демократии в неограниченном количестве, не опасаясь никакой инфляции, так как доверие к этой по-настоящему стабильной валюте в нестабильном мире естественным образом растёт. Таким образом, укрепляется «открытая банковская диктатура» (Стр. 70). О том, кто за этой диктатурой стоит, и говорить нет смысла – настолько это общеизвестно. Не мы придумали ростовщичество и «жизнь в кредит», под залог. См. «Ветхий завет».
Е. Вертлиб также подробно рассматривает возможные геополитические мероприятия России в отношении отдельных стран Запада: Германии, Великобритании, Франции. Особо останавливаться на этих страницах книги мы не будем, чтобы не снижать интерес предполагаемого читателя. Отметим только одну досадную ошибку-оговорку. По Мюнхенскому договору 1938 года Польша получила не Силезию, составляющую треть её территории, как ошибочно утверждает автор (Стр.86), а только так называемую «Тешинскую Силезию» – небольшую часть Чехословакии. А немецкую Силезию подарил ей Сталин после Второй мировой войны, чтобы компенсировать новой, социалистической Польше «утрату» захваченных российских территорий в 1921 году. Таким образом, восточная граница Польши по мирным послевоенным договорам была установлена примерно по «линии Керзона», как предлагалось ещё в 1920 году, и было осуществлено в 1939 году. Восточная граница Польши 1939 года никогда никем не оспаривалась, так что бессмысленно говорить о некой оккупации польских территорий. Мы могли бы поставить вопрос о возврате Силезии под государственное управление Германии, но этот вопрос может и должен поставить только немецкий народ. Проблема польских границ очень интересна в размышлениях о европейской геополитике, но в книге Е. Вертлиба она, к сожалению, даже не затронута. Может быть, это тема для его дальнейших исследований.
Геополитические интересы России на Востоке охватывают, главным образом два региона: Среднюю Азию и Китай. У Л.Н. Гумилёва Средняя Азия называется «Туран» и считается союзницей арийской расы, которая обозначается общим словом Иран. Может быть, когда-то это было и так, но теперь «Туран» вышел из общемировой геополитической игры. Но если теперь отношения со среднеазиатскими «ханскими» республиками – Казахстаном, Узбекистаном, Киргизией и Таджикистаном – продолжают складываться по принципу взаимоотношений Древней Руси с Великой Степью ещё тысячелетней давности (с учётом перемещения этих отношений на Зауралье), то вопрос о Китае значительно сложнее.
У сегодняшней России нет ни сил, ни возможностей, ни желания вступить на путь сколько-нибудь возможного «сдерживания» Китая. По населению Россия – всего одна десятая часть этого государства, а по населению восточно-сибирских и дальневосточных территорий – всего лишь 1-2 %. Только дружественные отношения с этим могущественным южным соседом могут обеспечить геополитическое равновесие не только на Дальнем Востоке, но и в мире вообще.
Е. Вертлиб совершенно справедливо подчёркивает, что существует реальная опасность того, что США в своём геополитическом раскладе могут попытаться столкнуть Россию и Китай, используя первую как некое вспомогательное орудие и для этого оказывая ей даже определённую материальную помощь. Такая ситуация для нашего государства была бы просто смертельной. Роль марионетки в руках глобалистов для Россия – не что иное, как самоубийство. Мы говорим о русской России, о России как русском государстве и русской империи, понимающей и осознающей свою роль в термоядерном мире.
Только прочное взаимодействие с Китаем может способствовать сохранению русского государства. Собственно говоря, в текущих дипломатических коллизиях эти страны не имеют противоречий. Резких конфликтов с Китаем у России в настоящий момент нет и не может быть. Времена Даманского отошли в прошлое. Вдобавок заметим, что, наверное, так и надо сегодня рассматривать «евразийство». Не по линии слияния с монголами и другими «степняками» в ожидании нового Батыя или Чингиз-хана в качестве «спасителя», а как путь добрососедства и дружеских контактов с китайским государством и народом.
И, наконец, как говорится last but not least, следует остановиться на ещё одном важном аспекте геополитики. На роли международного права. Здесь, как на авторитет, сошлёмся на мнение известного немецкого философа и теоретика права К. Шмитта, который выдвинул, на наш взгляд, справедливый тезис о приоритете права, а не силы, в том числе и в международных отношениях. Даже само понятие государства он определял как сугубо правовое, а не являющееся продуктом «классовой борьбы». Обратный взгляд на вещи лишил бы понятия справедливости, долга, чести, достоинства всякого внутреннего смысла, что, собственно, сегодня отчасти и происходит. Новое одичание не за горами. Всюду царствует критерий «политической целесообразности». Когда надо – толерантность, а когда не надо – сапогом по морде.
Рассмотрим применение тезиса К. Шмитта о правосознании к одному из самых животрепещущих современных геополитических конфликтов – к ситуации на Украине. Сначала некоторые факты истории. Понятие Украины появилось в русских летописях примерно ХIII – ХIV веков, обозначая окраинные русские земли, в основном Галицко-Волынского княжества и Переяславщины; использовался термин «русская украйна», потому что в то время эти территории отошли под власть Польско-Литовского государства. В основном это были территории днепровского правобережья, население которых сохраняло православную веру. Впоследствии геополитическая ситуация изменилась, и все эти земли в ХVII – ХVIII веках вернулись в состав Российской империи. Никто не сомневался, что население этих областей является русским. Отсюда и термин Малороссия и малороссы – люди, находившиеся долгое время под чуждой России властью, но, наконец, освобождённые. Об этом много писал наш великий Н.В. Гоголь: нет такой силы, которая пересилила бы русскую силу. А ведь это написано о «хохлах», – пардон, – украинцах.
Ситуация вновь изменилась в 1917 году, когда самообразовавшаяся Верховная Рада провозгласила независимость Украины в пределах того же самого правобережья Днепра. Это и есть действительно исконные украинские земли. В ходе советско-польской войны 1920-21 гг. часть из них была вновь оккупирована новообразованным Польским государством и оставалась под его юрисдикцией до событий осени 1939 года. Однако советское правительство, не признавая украинскую Раду 1917-18 гг. сформировало из разрозненных областей на территории Новороссии свою, якобы «Украинскую советскую республику» с центром в городе Харькове и сумела упразднить Раду и разогнать её сторонников. Многие детали этих событий замечательно отражены в романе М.Булгакова «Белая гвардия». Тем не менее, значительная часть западной Украины по русско-польскому договору 1921 г. отошла к Польше. Но, чтобы не уронить «честь и достоинство» советской власти к новообразованной «советской Украине» было приписано одиннадцать южнорусских областей (губерний) из территории Новороссии с русским населением, а в 1954 году Украине был передан Крым – исконная территория России, вопреки нормам не только международного, но и внутрисоветского права. Совершенно очевидно, что ленинско-сталинская и хрущёвская картография не имеют ничего общего с действительной историей. В интересах тех же самых украинцев, равно как и русских, живущих на южных территориях Российского государства, необходимо ликвидировать эти географические и геополитические несообразности. Об этом совершенно справедливо пишет Е. Вертлиб, констатируя, что Украина, видимо, распадётся на три части (стр. 110). Эти части очевидны: правобережье («западенцы»), юго-восток, то есть Новороссия, и Крым. Этот процесс сам собой происходит в настоящее время, и он естественен, как естественно отстаиваются взболтанные вместе, но несоединимые жидкости вроде воды и масла. Этот вопрос должны решить народы указанных территорий в процессе свободного самовыражения, но мы категорически против присоединения к России каких-либо территорий так называемой «незалежной Украины». Её составные части, искусственно объединённые в одно целое коммунистическими властями, должны развиваться самостоятельно, аналогично тому, как самостоятельно развиваются республики бывшей Югославии.
В заключение заметим, что усилиями многих учёных вопросы геополитики сегодня вышли в разряд самых приоритетных. Это закономерно, потому что сейчас идёт с полным размахом новый передел мира. Россия должна в нём участвовать не как объект для манипуляций других игроков, а как самостоятельный и важный субъект этого процесса.
5 марта 2014 года Санкт-Петербург

Эстетика бунта. 70 лет Эдуарду Лмонову

Что главное в творчестве Э. Лимонова? Ответ – эстетизм, любование красотой, красивостью и бунт против всего, но не во имя чего-то, а ради экстаза дионисийской силы самого бунта. Красота и бунт, а может, красота – это и есть бунт, само воплощение дионисийства. В своё время Достоевский писал, что красота спасёт мир, но понятие красоты он не разъяснил. Нам ясно, что красота – это не красивость и не любование, а скорее очарование (от слова чары), колдовство, то есть магия, видение потустороннего, трагическое, героическое.
Поэтому Лимонов предстаёт перед нами (а может, желает предстать) как некий герой-рыцарь, гибнущий без страха и упрёка. Иногда его даже сопоставляют с образом японского самурая, но есть серьёзные различия: самурай служит своему господину, а Лимонов служит сам себе.
Несколько слов о его биографии. Его отец служил начальником конвоя во внутренних войсках при Сталине. И у него родился такой сын – диссидент, почти уголовник – не вопрос ли для размышлений на тему Эдипова комплекса по Фрейду. Сам Лимонов своё детство, отрочество и юность вспоминает с большой симпатией в романах «У нас была великая эпоха» (1988), «Подросток Савенко» (1983) и «Молодой негодяй» (1986). Псевдоним «Лимонов» разъясняется так : кислота, разъедающая тогдашнюю социалистическую действительность, – а потом, разъедающая и всё остальное: в том числе и золото, как своего рода «царская водка». Таков Лимонов и поныне.
В 1974 году ему было «разрешено» выехать из СССР вместе с женой. Первый же его успех, ставший сенсационным: «Это я – Эдичка» (1976). Роман написан в традиции «Тропика рака» Г. Миллера, но ошарашивало то, что так может высказаться человек из-за «железного занавеса». В США в кругу его общения были И. Бродский, Саша Соколов, И. Шемякин. Последний позднее назвал Лимонова «разумным, циничным, саркастическим человеком». Там многое ещё чего было, но потом он переехал во Францию. Затем следует самый туманный эпизод в его биографии: участие в югославской войне на стороне сербов, в грузино-абхазской войне на стороне Абхазии, а в молдавано-приднестровском конфликте – на стороне Приднестровья.
Хотя большинство его романов автобиографичны, но об этих конфликтах он почти ничего не написал. Его девиз – жажда жизнестроительства. Этим увлекались символисты, но ещё раньше – русские анархисты, и, в первую очередь, – М. Бакунин, который считал своим долгом участвовать во всех переворотах, революциях и заговорах, которые попадались на его жизненном пути. А о других истинных революционерах, фашистах и национал-социалистах, которые в жизни Лимонова сыграли немаловажную роль, мы поговорим позже.
***
Говорить о Лимонове как только о писателе – невозможно. Он и публицист, и политик, и эстет, и, по крайней мере, «бисексуал» (это он сам не раз подчёркивает, видимо, подражая О. Уайльду), и ещё бог знает что. Но в нём есть важная черта, которая отсутствует у наших дряблых правителей, – он всегда был патриотом России. В 1992 г. он восстановил гражданство и вернулся в Россию на постоянное жительство, демонстративно отказавшись от французского гражданства. Впоследствии по слухам он был близок к Жириновскому и даже входил в его так называемый «теневой кабинет» в качестве предполагаемого министра. Но потом выяснились некоторые детали.
Лимонов поссорился с Жириком, когда узнал из материалов, опубликованных в газете«Паризьен», что тот ещё в 1980-х годах был активным сионистом и даже собирался эмигрировать в Израиль. В «Лимонке» он писал так: »): «Если Ивановы сами не могут организоваться в националистическую партию, всегда найдётся ловкий уроженец Минска, Пинска или Алма-Аты, который захочет использовать их национальные страсти. Ясно, что Владимир Вольфович панически боится. Ведь он знает, что если средства массовой информации подхватят, если захотят подхватить сведения, раскопанные в Израиле и в театре «Шалом», если соберут в единый кулак показания его сотоварищей по сионистскому активизму, то русские поймут, что Владимир Вольфович – делец от политики, и ему не быть на политической сцене, снесут навсегда». Когда Лимонов понял, что Жириновский его обманул, а он познакомил его с Ж.М. Ле Пеном, с которым Эдуард был близок во Франции, ненависть Лимонова к Жириновскому была беспощадна, так как Ле Пен ему сказал, как ты смог вовлечь в наши круги еврея. Лимонов даже написал книгу «Лимонов против Жириновского» (1994). Тогда же у него родилась мысль организовать свою собственную партию. Её назвали Национал-большевистской партией. К работе были привлечены руководитель РНЕ – А. Баркашов, композитор-авангардист С. Курёхин и рок-музыкант и поэт Егор Летов. Деятельность НБП получила столь широкое распространение, что, когда Лимонова, в конце концов, арестовали, и он отсидел два с половиной года в тюрьме и в лагере, была запрещена не только партия НБП, но специальным постановлением особого подразделения Комитета по печати даже упоминание о ней в СМИ.
Вот интересная цитата из статьи А. Панова «Час мужества»: «На сегодня единственной в России оппозиционной партией, имеющей опыт непосредственного противостояния режиму и получившей от него непосредственные физические увечья, является Национал-большевистская партия, возглавляемая писателем Эдуардом Лимоновым» (2004 г.). После выхода из зоны Э. Лимонов несколько стих, начал сотрудничать с либералами, постоянно выступает на «Эхе Москвы». Может быть, с тактической точки зрения это правильно – с волками жить, по-волчьи выть. В 70 лет снова в тюрьму? Это так, в шутку. Но главное у Лимонова – это внутренняя цельность – борца, бунтаря, артиста.
Вот что он пишет о современной России: «Кричу, не уставая, что все беды России отсюда: номенклатура КПСС счастливо переселилась из одной эпохи в другую, она у власти и сегодня, (…) Нужна революционная, тотальная смена всего политического класса» (это написано в 1995 г. – Г.М.).
Но, допустим, это дело прошлое. Обратимся к сегодняшним дням. Самое главное – новое переиздание книги «Лимонов против Путина». Оно вышло в 2011 году под названием «Путин. Семь ударов по России». Ассоциируется со знаменитыми десятью ударами Сталина. Первый удар– торпедирование лодки «Курск» американской подводной лодкой с названием якобы «Мемфис», которую ремонтировали в норвежском доке, а позже переименовали в Jimmy Carter, а может быть, наоборот. Она ещё фигурировала под названием «Толедо».
***
Митинги на Болотной. Здесь Лимонов говорит так: с одной стороны я, а с другой стороны – буржуазия: «Меня усиленно замалчивают, вы заметили, словно меня и нет вовсе. Раньше только власть замалчивала, а теперь и оппозиционные буржуазные СМИ. Потому что им не нравится мой бескомпромиссный взгляд на их деятельность».
Сейчас странные борцы вступают на горизонт политической борьбы. О некоторых Лимонов говорит так в интервью с Ксенией Собчак: «Пули вашего папы летели в меня!». «Я обнаружил у неё интеллект пэтэушницы и наглость избалованной дочки», «Немцов по темпераменту – типичный фарцовщик», «Негодование Бориса Немцова против Путина – это негодование одного фаворита Ельцина против другого, которому посчастливилось охватить Россию».
В одной из последних книг «Проповеди. Против власти и продажной оппозиции» (М. 2013) – блоги из ЖЖ – он пишет: «Подведу-ка я и мой личный итог 2012-го.
Я его провёл в жестокой политической борьбе с болотными лидерами, с этими современными сусаниными наоборот, один против всех, только партия рядом.
Один против всех, было тяжко».
Разумеется, читатель понимает, что новой партией для Лимонова стала «Другая Россия» вместо запрещённной НБП.
Ещё несколько интересных фактов. Известный журналист, даже «эхомосковец» Шевченко писал: «Думаю, что протест пойдёт не за Болотной, а за такими, как Лимонов – он будет более системным и более жёстким политически».
Конечно, Лимонов – большой артист на сцене литературного и политического театра. Но ему есть чем гордиться. Когда недавно во Франции вышла его очередная биография, книга Э. Каррера «Лимонов», то в ней герой книги с удовольствием констатирует: «Дошло до того, что президент Франции Николя Саркози (теперь уже бывший – Г.М.) назвал её своей настольной книгой».
Ну, вот и мы вносим свой маленький вклад в прославление замечательного писателя Эдуарда Лимонова.
Санкт-Петербург Декабрь 2013 г.

Статья опубликована в журнале "Невский альманах" №6, 2013 г.

Ограниченный выход ( Заметки о «Бесконечном тупике» Д.Е. Галковского) НАЧАЛО

Бесконечного тупика не бывает и быть не может. У Гегеля есть понятие «дурной бесконечности», которое Достоевский устами Свидригайлова в «Преступлении и наказании» расшифровал как вечное пребывание в какой-то закрытой деревенской бане, по углам которой находятся пауки – ироническую антитезу аду и раю. Отсюда смысл бесконечного кружения в каком-то бесконечном циклическом лабиринте. Но тупик всегда ограничен и ясен взгляду. Если вы его увидели, надо идти назад или ломиться вперед сквозь стену. Это небольшое лирическое вступление.
Узнав о «БТ» по публикациям отрывков в журналах и газетах начала перестройки, я внимательно прочитал то, что сразу показалось интересным. Удивился одному: и «Новый мир» и «Наш современник» сразу напечатали некоторые фрагменты, которые как бы «пришлись» по вкусу таким явно антагонистическим изданиям. И я сам в те годы, как и теперь, будучи заурядным литератором и критиком, был поражён этим неожиданным фактом. Хотелось узнать нечто большее.
Потом появилась информация о выходе «БТ» отдельным изданием, но, сколько я ни пытался его найти – это оказалось безуспешным. В фонды
С-Петербургской публичной библиотеки эта книга в то время не поступила.
Прошло 20 лет – и вот, наконец, совершенно случайно, на мой очередной запрос ответили: да, есть такая книга, уже в другом издании.
Я не буду рассусоливать, но с неослабевшим за эти годы интересом прочитал «БТ» и считаю нужным поделиться с предполагаемыми читателями своими соображениями. В первую очередь, с автором. Мне почему-то кажется, что не так много у него читателей (это ясно из самого содержания «БТ»). В своё время Борхес, узнав, что его первую книгу купили всего 47 человек, признался в своих воспоминаниях, что чуть не заплакал от умиления и был готов каждому читателю дружески пожать руку.
Текст Д. Галковского написан с расчётом «на века», точно так же, как творил его главный персонаж В.В. Розанов («Года минули, страсти улеглись,/ И высоко вознёсся ты над нами...»). Хвалить автора или его ругать я не буду. Выбираю такой вариант: подумаем вместе; кто-то будет «за», кто-то – «против», главное, чтобы возникла дискуссия, а не восторжествовало пресловутое замалчивание по принципу: «был ли мальчик? Может, мальчика-то и не было».
Взяв за основу метод, предложенный автором книги, который в свою очередь опирался на эстетику «Бледного огня» В.Набокова, я решил так и построить свои критические заметки: цитата из текста «БТ» под номером, обозначенным в тексте, – а дальше мой комментарий. Это будет понятно всем.

2. Именно у евреев, при первобытной наивности центральной мифологемы, есть очень прочная, крепкая сказка – талмудическая ограда. У русских никакой ограды не было. Отсюда ущербная беззащитность русской культуры.
Думаю, что дело даже не в «талмудической ограде», хотя и без неё не обойтись, а в том, что первая и главная часть Ветхого Завета так и называлась: Тора, то есть Закон, а другие части – История и Пророки – это уже во вторую очередь, как нечто менее значительное. Однако «Закон» в его ветхозаветном смысле – это вовсе не то, что считается «законом», то есть юстицией в римском и нашем современном праве. Еврейский закон – это набор мелочных регламентаций, по сути лишенный какого-либо основания, правил и установлений. Всё это перешло в Талмуд, в то, что и теперь снисходительно называют «талмудизмом». Можно то-то и то-то, нельзя того-то и того-то с поразительной назойливой буквоедской навязчивостью. Любопытно, что сам внутренний строй этого «закона» полностью перешёл в исламский шариат. Да что греха таить, и наш «Домострой» немало отсюда почерпнул. Строго указаны ничтожнейшие правила и обязанности, но во имя чего их нужно соблюдать, остается неизвестным. При чтении такого текста физически становится душно – нет воздуха.

8. Начиная с реформ Петра I шло гниение верхов. К началу революции переродившихся даже в этническом отношении. Ведь это гротеск, что обер-прокурором Святейшего Синода стал еврей Саблер, одновременно с исполнением своих служебных обязанностей посещавший синагогу. «Случайно» такие вещи не происходят.
Евреи были на высших государственных постах ещё при Петре I задолго до того, как «двести лет вместе» (по Солженицыну). Яркий пример – один из «птенцов гнезда Петрова» вице-канцлер П. Шафиров. И это в то время, когда основная масса восточно-европейского еврейства ещё не вошла в состав Российской империи. А дальше – пошло само собой.
Заметим, что жена Молотова, крупная партийная дама, кандидат в члены ЦК ВКП(б), Полина Семеновна Перл (Жемчужина) тоже захаживала в синагогу, так что есть над чем подумать в смысле исторической преемственности и при разговорах об «антисемитизме» в период сталинского режима.

9. Тема двойничества, псевдонимности, подмены и измены, наконец, самозванство, достигло в русской культуре и истории размеров невероятных. (...)
Тема двойничества предусмотрена в индивидуальной судьбе каждого русского. Русский ощущает себя не совсем настоящим.
Автор считает, что «само русское государство возникло вследствие сложной сети нейтрализующих друг друга измен». Думаю, что измены, в т.ч. и государственные, присущи не только русскому обществу, а применительно к России следует говорить скорее о том, что позднее будет названо «государственной» или «революционной целесообразностью». Иначе – по Дж. Оруэллу – «двоемыслие», то есть для нас одно, а для вас – другое, что считается целесообразным. Такого у нас действительно было предостаточно. Но опять-таки, далеко не только у нас, и причины этого явления столь сложны, что на них можно только указать, но полностью раскрыть едва ли возможно.

25. После революции Россия пережила опыт молодого государства. У России не было молодости. Всё началось с христианства, в его тысячелетней мудрости. А после 17-го Россия, наконец, ВЫСТРАДАЛА «не убий» и «не укради». Всё равно не удалось обмануть природу, перескочить детство, язычество.
Почему «всё началось с христианства»? Русь началась с государственности, призвания князей, Рюрика и его братьев, а христианство – уже потом. Может, именно поэтому у нас так высок авторитет как раз государственного начала, а верования могут быть любыми: то в Перуна, то в Христа, то в Ленина. А в основе российского государства лежал династический, родовой принцип, то есть приоритет кровного родства. Да, впрочем, так было и в Европе. Государство было и осталось языческим, а вера стала христианской. Но веру можно и поменять. Теперь вот какие-то принципы демократии «впаривают»... Что дальше? Может, Россия станет исламским государством? Почему бы и нет?

26. Однажды знакомому писателю попалась на глаза немецкая книга «Юмор народов мира». Русский юмор там был представлен «Сказкой о рыбаке и рыбке». Знакомый долго хохотал: как! Из богатейшей сокровищницы русского юмора немецкие филистеры выбрали какую-то детскую сказку! А я потом подумал: Э-э, немцы-то не дураки! Очень русская сказочка! Хотим СВЯТУЮ РУСЬ...
Сказочка-то, конечно, очень русская, – но вряд ли она о «Святой Руси», – скорее уж о том, что добро и зло вознаграждаются одинаково: «все в землю ляжем, всё прахом будет». Вот ещё тютчевское:
Когда пробьёт последний час природы,
Состав частей разрушится земных.
Всё сущее опять покроют воды,
И Божий лик изобразится в них.
К тому же первоисточник этой сказочки о рыбаке и рыбке в немецком фольклоре. Действительно, «не дураки немцы».

42. Между крупнейшими европейскими государствами постоянно шла борьба за Россию: кому воевать Россией против того или иного врага.
Причину этого интересного явления автор видит в возникновении после петровских реформ мощного, прозападнически ориентированного правящего слоя, что и привело впоследствии, как уже говорилось, к внутренней измене. Замечено очень точно. Однако тогда русские баре жили на русской земле, владели русскими крестьянами – это и было их «капиталом». А теперь эти капиталы выражены в «зелёненьких» и хранятся далеко не в России.

47. Буквально революция – это катастрофа. Гегель представил катастрофы в виде осмысленного элемента истории. Русские поняли так: для ускоренного развития следует создавать катастрофы, всё ломать и уничтожать.
Неужели именно русские всё так поняли? А французы, а китайцы, наконец, сами немцы? Или всех их учение Гегеля не коснулось? Уж немцы-то знали, что делали. Может, всё немного иначе: действовали некие тёмные силы, не смогли договориться мирком да ладком – вот и начли лупцевать друг друга. Ведь и войны не начинаются просто так, из садистского желания всё поломать, да порушить... Разных катастроф всегда было достаточно – далеко не все они были революциями.

58. И расизм, и антирасизим – два следствия одной ошибки, а именно – недоразвития личностного начала. (...) Расизм, кроме того, может быть ситуационно оправдан (период национальных кризисов, войны); интернационализм всегда является продуктом провокации. Ибо какой же смысл возводить отсутствие существенных и принципиальных национальных различий тоже в некий существенный принцип. Поэтому интернационализм естественным быть не может.
К этим словам хочется добавить только одно: на путях создания некоего искусственного (поначалу «социалистического», теперь «демократического» общества и государства в России нас постоянно пугали опасностью «национализма». Существующая в УК РФ 282 статья, как и встарь, угрожает огромными сроками за его «разжигание». А как же быть с назойливым «разжиганием» интернационализма, превратившегося в своего рода вероучение, отступников от которого, как злостных еретиков, уже готовы сжигать на костре.
Искусственное «нарезание» из территории России 15 «братских советских республик», не говоря об автономиях, совершившееся, главным образом, во время сталинского правления, делалось с одной целью – доказать тогдашнему «мировому сообществу», а особенно «трудящимся массам», что Россия – это не русское государство, а некий конгломерат «социалистических народов». Теперь эти народы утеряли свою «социалистичность», но территорию, подаренную когда-то, очень даже прихватили. Даже миллиардер А. Прохоров задумался об этом и в своей программе предложил организовать новое территориально-административное деление хотя бы оставшихся русских земель.

82. Если бы Белое движение было чёрным, то советская власть не продержалась бы и 6 месяцев. Евреи же использовали во внутрикагальной грызне обломки разрушенных Февралём монархических и черносотенных сил. Монархизм Деникина или Колчака носил декоративный, опереточный характер. Точнее, в контексте происходящих событий сами эти фигуры выглядели не совсем настоящими.
Тут что-то не совсем ясно. Ни Деникин, ни Колчак, ни Врангель монархистами не были, и всё белое движение имело своей целью восстановление деятельности Учредительного собрания, которое рассматривалось как аналог Земских соборов времён первой русской смуты. А что касается того, были ли белые вожди «настоящими», то вспомним примечание №9 автора, где он смело утверждает, что «русский ощущает себя не совсем настоящим». Вот потому-то белое дело и не совершилось. «Настоящими», то есть вполне «материальными» микробами и вирусами оказались только инородцы – «красные вожди». А духовная, не материальная Россия оказалась, главным образом в эмиграции. (Ср.: «Миссия русской эмиграции» И.А. Бунина).

83. Безъязычие уподобляется Достоевским онанизму. Но в целом и сам русский язык нем, следовательно, русские – это онанистическая нация.
Разберёмся. Онанизм – сугубое понятие еврейской ветхозаветной культуры и означает «не дать семени брату своему» (Быт.38:9). По тексту Книги Бытия – стремление некоего почти что богоборца Онана «не дать семени брату своему» (Быт.38:9),т.е. отказаться продолжить род, а вовсе не какое-то рукоблудие, то есть, прежде всего «онанизм», возведённый здесь в культурно-религиозный принцип, – это самозамкнутость, некая закрытость. Уж что-что, а такое свойство русской душе не присуще ни в коей мере! Может, автор намекает на свою «одиноковость», самоизоляцию? Тогда это его сугубо личная (может быть, польская) черта. А русские люди, напротив, текучи и бегучи, аж до Тихого океана добрались. Какой уж тут «онанизм»! От широты, да от безалаберности и вся беда-то русская пошла...

100. Читают лекцию по философии. Я вопросик лектору, «записку из зала». «Такого-то числа такого-то месяца и года у меня умер Отец». И подпись: «Одиноков». – Ну и что? Причем здесь это-то? О чем вы, милейший?
Действительно, о чём? А вот о чём: не просто отец умер, а Отец. «Бог умер». Бог-Отец. Это не просто человеческая драма. Это космическая трагедия. Если бог умер, кто же создал мир и как он может существовать после Его смерти? Ницше с ума сошёл. Ещё добавление: «Вы, Одиноков, Его и убили-с!», как говорил Порфирий Петрович Раскольникову. Как Эдип убил своего отца. А дальше что? На матери жениться, глаза себе выколоть? Может ли сын, а тем более св. Дух существовать без Отца? Как изволите-с? «Комплекс вины» замучил, что ли?..

108. На первом же допросе у Пугачёва вырвалась очень интересная фраза:
«Богу было угодно наказать Россию через моё окаянство» (...)
В самозваном мире он был Царь. Интересно. Что своих податаманов он переименовал в графов Воронцовых, Чернышевых, Паниных, Орловых. Ещё более характерно, что Пугачёв переименовал Бердскую слободу в Москву, деревню Каргале – в Петербург, а Сакмарский городок – в Киев. Возникла целая Псевдороссия, самозваная скоморошья империя.
О самозванцах много чего можно сказать. Сам этот год особенный – 400 лет первой русской смуты, по крайней мере, – «освобождения» Москвы от поляков, которые её никогда и не завоёвывали...
После смерти Ленина, подчёркивая его значение для России крупнейший марксистский историк М.Н. Покровский, бессменный заместитель наркомпроса Луначарского, сравнил Ильича с Лжедмитрием первым, как первым подлинным «западником» и «освободителем» России. Эта мысль никого не удивила, тогдашнее советское общество сочло её совершенно естественной и правильной. Особенно характерно, что за границей точно такие же идеи приходили в голову деятелям русской эмиграции. Конечно, плюсы поменялись на минусы, но само существо вопроса от этого высветилось ещё ярче.
Новый царь, новая вера, новые уставы и порядки.
А что касается переименований, то сразу вспоминается строительство под Москвой храмового комплекса Новый Иерусалим. Он был спланирован и отчасти построен другим нашим реформатором-самозванцем – патриархом Никоном. Он тоже переименовал все подмосковные местечки сообразно библейским сказаниям. Местную реку, которая называется Истра, Никон переименовал в Иордан. Там появились своя гора Сион, свой Фавор, свой Гефсиманский сад, но главное, свой храм Гроба Господня – Воскресенский собор Ново-Иерусалимского монастыря.
Помимо общего «новаторского» зуда в этих процессах есть нечто очень глубокое – своего рода возврат к древней магии: как назовём, так и будет! «мы рождены, чтоб сказку сделать былью»...

137. Пушкин дал сюжет для «Ревизора», но Гоголь не просто использовал его, но и изобразил в Хлестакове самого Пушкина. Ведь Хлестаков – это карикатура на Пушкина, попавшего в сходную ситуацию и подарившего сюжет Тряпичкину-Гоголю. Недаром Хлестаков говорит, что он с Пушкиным на дружеской ноге.
Смысл этой, может быть, шутки гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд. Русскому самосознанию, чуть ли не с рождения отягощённому «комплексом вины» (мы об этом уже говорили по отношению к автору и Богу-отцу), постоянно мерещится суд и возмездие за неведомые преступления. Возможно, за то, что само его существование как бы «незаконно» (Для В. Розанова незаконность его второго брака и его детей – определяющее понятие!). Здесь много библейского, ветхозаветного.
Но сразу вопрос: «А судьи кто?» Кто этот «ревизор»? Ведь он не навязывается, а просто охотно и с лёгкостью входит в ту роль, которую ему предлагают. Гоголь придал Хлестакову множество и своих собственных черт. В конце концов, ведь и он сам был с Пушкиным «на дружеской ноге». И что поразительно, под конец жизни тоже стал считать себя «ревизором» и нравственным судьёй, за что и был высмеян Достоевским («Село Степанчиково...»).
Что уж говорить о Достоевском и Толстом – самых великих и самых самонадеянных учителях и ревизорах! Вот мифология русской словесности: приходит некто – желательно, писатель ( вся русская литература учительна и нравоучительна), а ему говорят: «Суди нас!», «Учи нас!», «Ты – мессия и избранник божий». И ведь народ этого хочет – то ли от Гоголя, то ли от Ленина, то ли от Путина. Сейчас стало как-то не совсем так, всё больше по магазинам бегают, но кто знает?

207. Я притворяюсь немцем. Поиск формы (а у самих русских формы нет, они её «находят», как раковину рак-отшельник) привёл меня к германскому миропониманию, к германскому ощущению мира. Но это максимально не похоже на мой внутренний «где-то там» чувственный образ. И отсюда расколотость сознания, его трагическая напряженность, чувство напряжённой неестественности моей жизни.
Это ощущение не только знакомо многим русским людям, но и стало частью «русской мифологии». Ещё Чаадаев писал, что самостоятельного, творческого выражения Россия ещё не нашла, а потому являет собой как бы «пустое место», не за такие ли высказывания его объявили сумасшедшим... Но это ещё не всё: В знаменитом «Закате Европы» О. Шпенглер писал, что русский дух вынужден был принимать на себя чуждые ему азиатские и европейские формы, отбрасывая их по мере надобности. Он назвал это явление «псевдоморфозом» и при этом с неожиданным для немца оптимизмом заключил, что Россия вся в будущем, ей ещё суждено «найти себя». Очередной, «советский» костюм сброшен, примеряется новый. Поживём-увидим.

208. ...русская литература представляла собой псевдохристианскую ересь, ересь, надо признаться, достаточно сложную, совершенную и играющую огромную роль в отечественной культуре. Но, к счастью, кончившуюся. Это, разумеется, не значит, что отныне целью литературы станет увеселение читающей публики, но считать целью литературы и итогом литературного процесса явление Богочеловека уже никому в голову не придёт.
Одно из двух: или с «псевдохристианской ересью» в образе литературы нужно покончить, а бороться за «истинное» христианство, или последнее тоже невозможно и рухнет вместе со всеми ересями, т.е. говорить о Богочеловеке просто смешно. Следует заниматься чем-то простым, полезным и нужным вроде расширения газопроводных и нефтепроводных сетей. Примерно такой вывод.
Но, смею полагать, автор всё-таки ошибается. Религия и сопутствующая ей литература зиждутся на подсознательном ощущении того, что есть иной, запредельный мир, а «мир сей» - не единственный. Кому как не русскому человеку, прирождённому мистику и богоискателю, это понимать.
Если старые формы износились,– сбросим их. Суть вопроса не в литературных жанрах или церковной обрядности, а в том для чего всё это существует. Далеко не всё ещё произошло, и не всё сказано. "Многое и другое сотворил Иисус, но если бы писать о том подробно, то, думаю, и самому миру не вместить бы написанных книг". (Иоанн. 21.25). Откровение Господне принимает разные формы (см. 207), но далеко ещё не завершено.

274. Национальная идея – это то общее, что объединяет всех представителей данной нации, тот, по выражению самого Бердяева, «мистический осадок», который остаётся в судьбе человека после исключения всех социальных, политических и классовых факторов.
В таком представлении национальная идея превращается в некий мешок, где находятся «все представители данной нации», у которых ампутированы все «социальные, политические и классовые» наросты. Галковский и Прохоров. Я – и Березовский. И т.д. Ничего себе «мистический осадок»! Здесь вы, г. Одиноков, превзошли даже марксистов-ленинистов. Не очень-то жалуемый вами В. Соловьёв писал: «Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности». Или, немного перефразируя немецкого мыслителя Э. Юнгера, скажем, что нация – это не что-то данное в наличности, это – судьба. Судьба тех, кто принадлежит к этой нации и разделяет её удел, который мы можем постараться разгадать, но понять окончательно едва ли сможем. Нация – это кровь, это родство, это выбор пути.
Если пока до конца не разгаданы загадки Ассирии, Египта или Рима, то что уж говорить о ныне живущих народах. «Русскую идею» Бердяев всё же чувствовал как-то интимнее, что ли. Ему тоже немало пришлось повисеть на вешалке, как и вашему alter ego.

282. Революция носила расовый характер. Периферийная местечковая культура внезапно оказалась в центре духовной жизни государства.
Хотя, конечно, и не так уж внезапно. Процесс подготовлялся и раньше, уже шёл, но относительно медленно. Упаковывались кошельки и чемоданы, ехали из Бердичева и Жидичева в Москву, Питер. Но в столицах было много народа. Гражданская война решила и эту проблему.
Дико воетЭренбург,
Одобряет Инбер дичь его.
Ни Москва, ни Петербург
Не заменят им Бердичева.
И ведь везде так происходило. Почему-то центр проседает под натиском разных местечек. Нет вопроса запад-восток, а есть вопрос север-юг. Теперешняя Франция – почти арабская страна, а те, кто защищают belle France, – друзья партии Национальный фронт – почти придушены либеральными тоталитаристами. Даже в США президент – негр.

317. Женственная природа Сталина, по своей сути, как и все грузины, грубого и бездарного педераста, сказалась в страстной любви к Ленину, которого он считал «горным орлом русской революции», джигитом. Ленин же никого не любил.
На дубу зеленом,
Да над тем простором
Два сокола ясных
Вели разговоры.

А соколов этих
Люди все узнали:
Первый сокол – Ленин
Второй сокол – Сталин.
Любой разговор о Сталине все сталинисты начинают с того, что он принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой. Этим проблема как бы и исчерпывалась, так как будто бы само собой ясно, что без Сталина этого и не было бы, а по «родным просторам» бродили бы немецко-фашистские захватчики. При этом русский народ ждала бы печальная участь рабов (она ещё бы усугубилась, если бы до конца истребили надсмотрщиков евреев). Этот тезис имеет характер религиозного догмата и обсуждению не подлежит так же, как вопрос о божественном происхождении Корана. Я пишу эти заметки сегодня. Чуть только где-то только намекнул кто-то на то, что пророк Магомет вроде бы и не пророк... И что началось?
А ведь Стали силён тем, что он учредил свою псевдоисламскую религию марксизма-ленинизма, в которой занял роль единственного пророка и толкователя святого марксистского пскевдокорана или псевдоталмуда, как кому нравится.
Ой, сколько здесь восточной хитрости! «Если враг не сдаётся, его уничтожают». А если сдаётся? Тоже уничтожают: враг он и есть враг. Это не просто «противник»; это «неверный», гяур. Таким не место среди райских гурий. Был ли Сталин сторонником ЛГБТ-сообщества? Не знаю, но между педиками связь всегда налажена по-настоящему, партийно-большевисская, и страсть к шествиям и парадам у них прямо-таки шизофреническая.

350. Хрущёв потерял психологическую устойчивость, что и привело его к срыву. Чем больше он «разоблачал», тем больше ощущал себя отцеубийцей. Чем дальше шёл процесс обличения, тем визгливее и нервнее становился обличитель.
Об особой роли эдипова комплекса в психологии общественных деятелей мы уже говорили. Парадокс Хрущёва состоит в том, что он как раз и был «верным» сыном Сталина – Бога-отца в отличие, скажем, от Берии. Но когда стал вопрос: или – или, он вынужден был занять политическую позицию Лаврентия Павловича и объявить свою антигрузинскую позицию. Слишком много грузины пососали русской крови, надо было сковырнуть эту грузинскую сталинскую мафию. К тому же на грузинах всегда лежало партийное подозрение в «меньшевизме» – это ещё с ленинских времён. Так что всё сошло спокойно. Народ не встал стеной за Берию, Горгулова, Меркулова, Деканозова.
Уже говорилось, что все «реформы» у нас идут со стороны «охранки», т.е. КГБ – от Зубатова, Судейкина через Берию к Андропову и Путину. А Хрущёв сумел перехватить инициативу. Поэтому он и нервничал: предал и Сталина (Бога-отца), и его верную когорту (антипартийный блок Маленкова, Ворошилова и Молотова и примкнувшего к ним Шепилова). Все они всегда были готовы на любое предательство. Как говорится, нехорошо получилось. Но на Западе были довольны. Зерно покупаете ( впервые при Хруще), значит, – на коротком поводке. Ленинская кукуруза (о ней и говорит Одиноков) не прижилась. Как ни стучи ботинком, далеко не прыгнешь. Ну и успокоились.

362. Борьба с народом была борьбой с фантастикой, необычностью, незаурядностью, вообще с каким-либо отличием, непохожестью. В 30-е уже уничтожали за прядь светлых волос, за родинку на щеке. Перенасыщенному раствору звериной ненависти хватило бы и мельчайшей дозы необычного. Поэтому убивали всех.
Опять восточная психология. И у горцев, и у еврейских чекистов. Они чужие в чужой, враждебной и непонятной стране. Борьба за мировую революцию попритихла, значит, надо разобраться у себя дома. Первые вожди все посты между собой поделили – но ведь растут новые поколения, знаменитые сталинские соколы, – им тоже подай кусок хлеба с маслом. Опытный кавказец Сталин знал, что только под его имя в Кремль уже поползёт огромная масса грузин. Но это были как бы прошлые христиане. А что же делать с мусульманами? Такими же психически активными кавказскими народами?
Своим отработанным кавказским нутром Сталин чувствовал, что надо решить чеченский вопрос. Чеченцев уже и тогда он начал прижимать, начиная с 20-х годов, когда он воевал вблизи этого региона. А затем и повод представился: чего, дескать, с Гитлером шашни заводите? Ну, и ссылка, репрессии и т.д. А победили, в конце концов, чеченцы. Грузин послали на три буквы, по крайней мере в московских бандитских структурах. Вот так-то Сталин и получил по зубам, хотя и посмертно. Теперешние грузины в Москве кланяются репрессированным в прошлом чеченцам. Это норма национальной политики.

393. Нацистам не хватило – странно сказать – уверенности и исходящего от этого «прекраснодушия». В результате погибла прекрасная возможность альтернативной цивилизации. Немцы могли бы начать вторую реформацию.
Речь идёт о возможности построения культуры, основанной поистине на вере и судьбе, – коренных принципах, объединяющих нацию, делающих её единым и целостным организмом. Торгашеская «интернациональная» цивилизация Запада давно исчерпала свой религиозный и нравственный потенциал. Христианство, некогда двигавшее народами и государствами, иссякло и обмелело, превратившись из пламенной веры подвижников и рыцарей в религию рабов и подёнщиков. А оно и начиналось, как религия рабов, инспирированная еврейским священством.
В этих условиях апелляция к национальным ценностям становится единственной альтернативой международному масонскому режиму, об опасности установления которого много говорили О.Хаксли и Дж. Оруэлл.

424. Из-за необыкновенной ПУСТОТЫ Чехова он стал удобной вешалкой для идеала. Из-за этого и характерная для всех трёх этапов ( с 1900-х до второй половины ХХ века – Г.М.) «евреизация» чеховского образа, превращение Чехова в кумира русского еврейства. Имитация «русского писателя»легче всего проходит при использовании чеховской маски.
Чехов – протосоветский (термин Д. Белковского) писатель, основоположник советской литературы, поскольку «советская» культура складывалась ещё в начале ХХ века. Её приметы – отсутствие всяких стремлений, кроме расплывчатого «гуманизма», вялый, невзрачный стиль, более или менее обязательный «реализм», т.е житейское правдоподобие, понятное массам; примитивность языка, обилие банальностей и пошлых шуток («Многоуважаемый шкаф!» – звучит почти как: «у вас ус отклеился»). В поэзии ту же роль играли акмеисты. Несмотря на то, что некотторые из них рискнули своей жизнью и судьбой, но они пошли по тому пути, о котором Блок сказал: «Без божества, без вдохновенья...».
Зрелое советское общество – это сожительство кастратов. Обрезанцев, которым нужно только что-нибудь вкусненькое и сладенькое. Тысячи постановок всяких «Чаек» и «Дядей Вань», организованных в рамках советской и постсоветской культуры находят своих зрителей по настоящее время. Причина ясна: они рады узнать себя.
При советской власти некоторым пришлось «продаться», кое-кто «верил», а Чехов и так воплощал собой желанный образ человека зрелой советской эпохи: «как бы чего не вышло?». Автопортрет Чехова или теперешних властей?

Ограниченный выход ( Заметки о «Бесконечном тупике» Д.Е. Галковского)

ПРОДОЛЖЕНИЕ

501. Соловьев писал в 1891 году:
«Неужели возможно хоть на мгновение вообразить, что после всей этой славы и чудес, после стольких подвигов духа и пережитых страданий, после всей этой удивительной сорокавековой жизни Израиля ему следует бояться каких-то антисемитов!»
Автор приводит эту цитату и оставляет её без комментариев как говорящую саму за себя. И действительно, не проходит и дня, чтобы СМИ не донесли до нас сообщения о новых ужасных выходках антисемитов, которые прокрались буквально всюду – они во власти, в прессе, в кино, на телевидении и ещё чёрт знает где. Почему-то нет их только среди рабочих и крестьян, т.е там, где нет евреев.
Как в своё время шутил замечательный еврейский юморист Аркадий Райкин: Рекбус! Кроксворд! Большая пронблема!
А может, всё проще, да и сам Одиноков-Галковский приводит между делом суждение Бен-Гуриона, что антисемитизм – прекрасное средство для выработки еврейского национального сознания. Некий Вольтер в своё время говорил о боге: если бы его не было, то его следовало бы выдумать. Если вокруг антисемиты, тогда надо сплотиться. Как писал Э. Багрицкий:
Оглянешься - а вокруг враги;
Руки протянешь - и нет друзей;
Но если он скажет: "Солги",- солги.
Но если он скажет: "Убей",- убей.
Печально, но зато бодрит, дает боевой настрой – всегда будь готов, всегда начеку!

529. [Вновь обращаясь к философии В.Соловьёва, которого автор, прямо скажем, не очень-то уважает, он приводит ещё одну интересную цитату из «Трёх разговоров», в которой философом в уста Антихриста вложены такие слова:] «Христос пришёл раньше меня. Я являюсь вторым, но ведь то, что в порядке времени является после, то по существу первое. Я прихожу последним в конце истории именно потому, что я совершенный, окончательный спаситель. Тот Христос – мой предтеча. Его призвание было – предварить и подготовить моё явление».
Что и говорить, заявка сделана серьёзная. Далее Одиноков-Галковский иронически сопоставляет подстроенные словно нарочно «под Христа» биографии Чернышевского и Соловьёва, намекая, что они как бы явились чем-то вроде Антихристов.
Скорей всего, ни тот, ни другой на эту роль не тянут – и даже Ленину, пожалуй, «слабо». Между тем, Соловьёв вовсе не случайно обратился к этому интересному вопросу, поскольку совсем незадолго до этого в «Братьях Карамазовых» его старший наставник и даже личный друг Ф.М. Достоевский тоже затронул эту тему в вошедшей в роман «Легенде о Великом Инквизиторе». Этой притче В.Розанов посвятил целую книгу, которая и сделала его знаменитым на всю Россию.
Обычно «Легенду...» трактуют так: дескать, Христос должен был сначала накормить людей, а потом и требовать от них высокой морали, но не сделал этого. Инквизитор же как раз и хочет это сделать, поэтому ему Христос как бы и не нужен. Царство благополучия можно построить и без Христа.
Однако вопрос не так прост: ведь если Христос явился во второй раз и ничего, вопреки евангельским пророчествам, сверхъестественного не произошло ( в конце «Легенды...» Инквизитор отпускает его на все четыре стороны), значит, это и не настоящий Христос, а ... очередное явление искусителя! Так что Инквизитор вроде бы и прав, не поддавшись дьявольскому соблазну, хотя его «программа социального обеспечения» тоже выглядит подозрительно.
Соловьев откровенно ставит вопрос ещё острее: если «тот» Христос только предтеча, значит, он и не Бог, а тоже, по своему, искуситель рода человеческого; ну, в лучшем случае, пророк, наподобие других ветхозаветных пророков. Но тогда и всё историческое христианство 0- фальшивка! Мы помним, что на эту тему после Розанова писали и Мережковский, и Бердяев, и Эрн, но ни к какому «окончательному» выводу не пришли.
Правда, у Соловьева еретические мысли высказывает Антихрист, а не сам автор. Но всё же, всё же, всё же...
Если вы усомнились, то всё здание веры с лёгкостью рушится, а коли так, то вообще, истинно ли христианство? Как известно, Достоевский задавался вопросом, как быть если истина и Христос – это разные вещи? И ответил, что остался бы с Христом, а не с истиной. На такой же вопрос английский поэт С.Т. Кольридж, что выбрал бы истину, потому что не хотел бы оставаться вместе с ложью, каким бы именем она ни прикрывалась.

565. Человек, занимающийся профессиональной рекламой, не должен ставить в центр рекламы рекламу самого себя. Русские писатели же, обрадовавшись попавшей в их руки волшебной палочке, с
632. Отечественное масонство не понимало своей реальной повседневной задачи в системе государственных отношений, а среди столь плохо окормляемой массы не выдвинулся лидер, который смог бы поставить реальную цель устранения масонства путём создания иной и вполне жизнеспособной системы селекции и подавления индивидуума...
Вот как раз потому, что масонство у нас было слабовато и не всемогуще (попросту говоря, не овладело массами), появилась такая околомасонская сила, как большевики, перенявшая у масонов буквально всё – от символики до организационных принципов и структур, но всё же масонами не являвшаяся. А уж они-то вполне нашли своё место в «системе государственных отношений», так же, как и создали «систему селекции и подавления индивидуума», да ещё какую!
Россия была насквозь пропитана масонским духом ещё с конца ХVIII – начала ХIX века, но организационно они были просто инфантильны ( см. роман А. Писемского «Масоны»). Их влияние охватывало, в основном дворянские и интеллигентские круги, но не государственную власть.
Идейный успех масонов был обусловлен деградацией официального православия. Именно в России «историческое христианство» потерпело сокрушительный крах – кто, как не Достоевский, Толстой, Розанов, Мережковский буквально кричали об этом.

671. Необходим масонский коррелят к советскому антихристианству, то есть «хорошее масонство». Тогда это будет естественное общество. Тайное эзотерическое учение, использующее социализм как оболочку.
Раз уж речь зашла об эзотерических учениях, то как не вспомнить гностицизм и теософию, розенкрейцерство и антропософию... – но сильных организационных структур они создать не смогли, всё-таки оставшись духовным опытом очень немногих. Зато этих «немногих» как раз много, поэтому мы переживаем сейчас период «массового сектантства», формирования и развития множества мелких групп, кружков со своими идолами и кумирами. Период «большой идеологии» всё же, вероятно, уже в прошлом, если не считать таковой постмодернизм, как раз и основанный на переосмыслении и комментировании цитат, к чему и Галковский, и я тоже руку приложили.

886. Дальше вообще «вот-сейчас литература» станет абсолютно тем же, что и литература в других странах, тем же, чем были и в России другие виды искусства – живопись, музыка, театр. Но «классическая русская литература» ХIX – ХХ веков будет осмыслена как РЕЛИГИЯ. И, возможно, религия живая. Хотя бы как секта.
Как раз в таком ключе её и начали осмыслять Розанов, Мережковский, Бердяев и другие. С одним очень существенным дополнением. В качестве особой религии подверглась осмыслению и сама русская история. Собственно говоря, так и выявился «русский миф», феномен России как богоносного государства и общества. Но не христианского.
Вообще говоря, еврейский фольклор и история еврейского народа тоже были систематизированы в виде ключевого мифа, который назвали Библия, так что прецедент есть.
Но русский миф – нечто другое. Он должен быть осуществлён тоже как реальное прикосновение к высшему, незримому, но это будет уже не Иегова и не Христос. А что? Антихрист? Вопрос открыт.
Автор пишет, что христианская философия на русской почве обернулась философией Антихриста (примечание 641) и что рождение Антихриста и есть высшая задача русского народа (примечание 742). Так это или не так, вопрос спорный, но то, что «русская идея» далеко вышла за рамки ортодоксального христианства – совершенно очевидно, и наша литература лишь подводит итоги этому величайшему в истории религиозному обновлению.
921. Убить отца значит самому стать отцом. Победа над идеей отца означает овладение ей. Поэтому идея разрушения Европы, чей суровый отеческий голос всегда мучил русских, вполне естественно входит в общую русскую идею.
Тут есть неувязочка. Ведь нужно не просто убить отца, нужно жениться на матери, «познать» её по-библейски. Всем известно, что есть Россия-матушка и что Родина-мать зовёт! А у Блока иначе: «О, Русь моя! Жена моя!». Кто же такой «отец» и где он? Только ли это гордый ариец, варяг, царь, генсек или, страшно сказать, президент? Мы уже говорили (в пору, подражая Д. Галковскому, делать примечания к примечаниям), что , конечно же, не только. Отец – это Бог-Отец, то есть ветхозаветный Иегова, каббалистический тетраграмматон YHVH. Кому же его убивать, как не Богу-сыну, Иисусу Христу? Если Христос метафизически «отменил» Бога-Отца, то как же быть с его словами, что не отменить Закон он пришёл, но исполнить его? Как-то неясно. Видно, вы, г. Одиноков, явный и закоренелый еретик. К тому же сказано, что «Богородица – мать сыра земля» и «овладеть» ею, видимо, можно только в неё и погрузившись в финале пути житейского.

934. Человека может создать Бог, человек же может сотворить и ничто.
Прежде всего, откуда вам это известно? Кто, так сказать, шепнул на ушко? Богословие однозначно говорит, что мир создан из «ничего», то есть «ничто» существовало (как «несуществующее»), по меньшей мере, параллельно с Богом. Если человек «может сотворить ничто», то он, как минимум, первичнее мира и «сотворец» с Богом, так как поставляет Богу «матерьялец» ( «ничто»), из которого изготавливается мир.
Более того, если мир уже сотворён, а человек продолжает творить «ничто», значит, Богу предлагается новая работа – творить ещё какие-то миры, ведь не может же «лишнее ничто» просто так болтаться неведомо где. Чистой воды гностицизм, покруче каббалистики.
Бердяев, которого вы, г. Одиноков, недолюбливаете, вообще считал, что Бог и Ничто – это равноценные сущности, и именно от Ничто человек получает свободу – высший смысл своего существования. Разумеется, православием здесь и не пахнет.
Кстати, а что значит у вас, г. Одиноков, мысль: Бог может создать человека? Только «может»? Или уже создал – или создал что-то не то, какую-то ерундовину, недочеловека, а настоящего Человека, так сказать , «матёрого Человечища», ещё только «может» создать? Этот вопрос у вас остаётся пока без ответа, нео, как говорится, время покажет.

***
Подведём некоторые итоги. Чтобы они для читателя выглядели ненадуманными, автор предлагает в самом тексте на выбор семь разных отзывов-рецензий о «БТ», пародийно якобы написанных некоторыми авторами, как представителями разных слоёв населения и разных национальностей, начиная от бдительных «советских» граждан и кончая проникновенным отзывом «немецкого» исследователя «Фон Халькофски», судя по фамилии которого, содержащим авторскую самооценку, чуть насмешливо сниженную в жанре «автошаржа». Такие шаржи очень любил рисовать типичный «розановец» А.М. Ремизов, и они у него отлично получались.
Нет смысла вдаваться в обсуждение отдельных смысловых и композиционных приёмов этой книги: кому интересно, сам прочтёт. Только кратко скажу, что и «обыгрывание» различных цитат, и «диалогический» подход к себе самому, и приёмы «мениппеи» ( во всяком случае в бахтинской интерпретации), и даже намерение воплотить истину в её «самопротиворечивости» ( по В.Соловьёву), так, чтобы заранее отфутболить все возражения ( предварительно включив их в текст), и ещё многое другое – всё это в книге есть, и всё очень умело и по-настоящему мастерски смонтировано, как в полифонической токкате. Есть здесь и замысел, по крайней мере, предложить тезисы к религиозной реформе (об этом мы уже говорили выше), и автор не боится обвинений ни в каком еретичестве, а лишь посмеивается над возможными возражениями и протестами.
Но главное, конечно, это образ самого автора, изображение которого и является основной задачей произведения. Поэтому, я думаю, «БТ» можно определить как «экзистенциальный роман», лишь отчасти имеющий свои первоистоки в дневнике писателя Достоевского или в цикле В.Розанова ( в тексте «БТ» почему-то не упомянуты его сборники «Мимолётное» и «Смертное», но, возможно, для этого есть определённые причины). Автор книги – наш современник, человек далеко ещё не старый, и очень жаль, если такое спорное, но очень интересное создание его пера пройдёт мимо внимания читателя, хотя заранее ясно, что этих читателей много быть не может, да и не должно.
«Я начал писать эту книгу в тайной надежде, что, в конце концов, пелена одиночества будет разорвана, и пустой мир, все усложняясь и переплетаясь, постепенно обернётся реальностью. Но по мере воплощения замысла я увидел, что первоначальная задача бредова. Каков итог? Все силы ушли впустую» (примечание 946). Так завершается «БТ», но, разумеется, здесь есть обычная для автора доза кокетства. Ведь из пустоты, из «ничего» Бог создал мир, так что надежда есть.
Санкт-Петербург
7 ноября 2012 г.

Комсомольский мыслитель Сергей Семанов

Давно и внимательно слежу за творчеством Семанова. И раньше, когда он один из немногих боролся против озверелой советской власти, и дальше, когда эта власть немножко «отмякла», он всегда выступал за свободу слова. Но эта «свобода» у него всегда почему-то связывалась с именем Сталина, дескать, Сталин и свобода – понятия неразделимые. С. Семанов обосновывал свою точку зрения тем, что Сталин будто бы своей деятельностью сохранил «Государство Российское». Не будем вдаваться в существо этого вопроса, а присмотримся к тем деталям, которые не только «в упор не видит» С.Семанов, но и прямо извращает в статье в «ЛР» №38, 2011 г. «Вопрос для Фрейда».
Он пишет о том, что деятели русской культуры якобы были бесплодными в физическом смысле этого слова: «Великий Ломоносов, разносторонний русский гений (...), умерший не в старом возрасте ни одного ребёнка после себя не оставил». Это ложь из-за невежества: у Ломоносова было трое детей, а вторая дочь его, названная при крещении Еленой, прожила она, правда, тоже недолго (1749-1772 гг.), но среди её потомков – Мария Николаевна Раевская (правнучка Ломоносова и жена Сергея Волконского) – одна из тех жён декабристов, которые последовали в Сибирь за своим мужьями. Иван Тургенев, хотя и много лет прожил за границей в семье Виардо, но время от времени возвращался к себе домой, и родил там тоже двоих детей. Перечислять ошибки этого автора бессмысленно, потому что он считает основой советской семьи некий брак Лили и Оси Бриков с Маяковским. «Болезненный и нервный Александр Блок имел дочь от законной супруги, урождённой Менделеевой. Однако литературоведам доподлинно известно, что родилась наследница Блока, носившая его имя, от другого писателя». И эту чушь собачью, Сергей Семанов, видимо, намекая на Андрея Белого, излагает как якобы очевидную истину? Видимо, о том, от кого и как Л.Д. Блок родила этого ребёнка, умершего в младенчестве, автор не знает, поскольку не прочитал когда–либо её собственные мемуары.
Глупостей достаточно. Для доктора филологических наук – это абсурд. Поскольку речь идет о том, оставили или нет после себя российские деятели культуры достойных потомков, мы можем обратиться к простым примерам: у великого русского историка Сергея Михайловича Соловьёва было два замечательных сына – Владимир и Всеволод, которые составили целую эпоху в русской литературе и философии, а его племянник Сергей. Соловьев и племянница («Allegro») стали выдающимися деятелями русской культуры «серебряного века», кстати, друзьями ненавидимого С.Семановым А.Блока. Но и это не всё, и даже не самое главное. Главное в извращении самой истины понимания того, чем должна быть жена писателя («жёпис», как теперь говорят юмористы). Зинаида Гиппиус в своей интересной статье «О жёнах» (1925 г.) писала о том, что у писателей есть два типа жён: одна – как С.А. Толстая всю себя посвятила детям и семье, а другая – как А.Г. Достоевская обратила всё своё внимание на творчество писателя и даже после его смерти, в общем-то, пренебрежительно относясь к детям, занималась изданием и переизданием его книг, дневников и сочинений.
Фрейд говорил вовсе не о том, о чём думает С.Семанов. И не надо ввязывать текущую болтовню (Ксюшу Собчак) в серьёзные вопросы. У Фрейда есть интересная и глубокая статья «Достоевский и отцеубийство», где написано, что Достоевский своим творчеством решил покуситься на тогдашнее государственное устройство, то есть был революционером и возглашателем новой истины. Уважаемый оппонент! Вы в своих сочинениях много раз провозглашали Сталина отцом народов. А может быть, «отцеубийство» Достоевского вас так и «достало»? Ответ предоставляем читателю. Санкт-Петербург

Достоевский и вопрос о конце света (продолжение)

- 3 –

Религиозное содержание творчества Достоевского как цель и смысл всего им написанного, (а не только отдельных притч, в т.ч. и «легенды») ставит в центр своего внимания через несколько лет после Розанова его младший современник Д.С. Мережковский. «Достоевский понял,– констатирует он, – кажется, он первый из людей понял или по крайней мере почувствовал с такою силою, что и в религии, как, впрочем во всём человеческом, нет ни безусловной истины, ни безусловной лжи, а есть только более или менее сознательно условные и чем более сознательные, тем более совершенные знаки, знаменья, символы. (...) Сознание Достоевского в такой мере, как ещё ни одно из являвшихся в человечестве религиозных сознаний – символично. "Мысль изречённая есть ложь". Тем более всякая мысль человека о Боге, всякая человеческая истина о Боге есть ложь – человек не может сказать истину о Боге, но не может и молчать о Нём. Должен ли он лгать? Нет, но говорить условным языком, никогда не достигающим истины и всегда к ней приближающимся, сознавая до конца не лживость, а именно условность, относительность этого языка». («Л. Толстой и Достоевский» ч. 2-я; 1901-1902 г.г.)
Разумеется, Мережковский не обходит молчанием и «легенду», но в отличие от Розанова, уже прямо, а не обиняками, говорит о её принципиально антихристианской ( в т.ч. и антиправославной) сущности.
«Итак, вот соблазн: "православный" Христос, каким Он представляется Достоевскому, насколько, по крайней мере, можно судить об этом по возражениям Великого Инквизитора, Христос с безграничною свободою внутреннего откровения, противопоставленной всякому принудительному внешнему догмату и преданию церкви, не оказался ли бы в одинаковой мере для обеих реально существующих исторических церквей как Западной, так и Восточной, Антихристом, и наоборот «противоположный» – истинным, а следовательно, не Иван, не Великий Инквизитор, а сам Достоевский не оказался ли бы опаснейшим еретиком и отступником от православной церкви. (...)» (там же).
Вот почему двоится у Достоевского и сам образ «Христа», – «один и тот же Христос для Достоевского–то истинный, то неистинный, то православный, то неправославный. И в этой страшной, как будто, повторяю, не только со стороны Великого Инквизитора, но и со стороны самого Достоевского, преднамеренной и потому ещё более соблазнительной путанице, мы чувствуем, что какая-то последняя, самая главная и самая тайная мысль обоих, от которой зависит всё, окончательно ускользает от нас».
А главное: «хуже всего то, что порой, за маской Великого Инквизитора скрывается лицо самого Достоевского, и маска эта вдруг становится лицом, лицо– маской; они сливаются, смешиваются и смеются до такой степени, что, наконец, невозможно отличить одно от другого, – и в конце концов из изнеможённые всею этою путаницею, этим полусознательным блужданием и даже прямо "блудом" религиозной мысли, мы начинаем подозревать, что Великий Инквизитор есть "двойник "Достоевского, тот самый двойник, «пополам» с которым он и расколол образ православного Христа». (Там же)
Мережковский заключает: «так и ушёл он от нас не "разъяснив", что, собственно¸ разумел под «Церковью» и «православием», как соединял свою мистическую, и следовательно, сверхисторическую «осанну», прошедшую через горнила таких страшных сомнений, с историческою, только историческою "осанною" русского народа. (...) А ведь это самое главное, это даже все!». Зато «разъяснения» на этот счёт дает Шатов в «Бесах». Он говорит: «Бог есть синтетическая личность народа». «Народов, языков много, значит, много и языческих богов. Но есть один, избранный, русский народ, новый Израиль; и его-то Бог единый, истинный, должен победить всех языческих богов. Тут уж, очевидно, не народ для Бога, а Бог для народа – Бог есть оружие, которым народы сражаются во всемирно-исторической борьбе за первенство. До Христа– это идеал Израиля (Ср. церковный комплекс Нового Иерусалима, воздвигавшийся в ХVII веке патриархом Никоном, который– что тоже символично – частично рухнул, а частично так и остался недостроенным. – Г.М.) А после уж, во всяком случае, – идея нехристианства или, по крайней мере, какого-то объязыченного христианства. "Всякий народ, – говорит Шатов, – до тех пор только и народ, пока имеет своего бога особого, а всех остальных на свете богов исключает без всякого примирения, пока верует, что своим богом победит и изгонит из мира всех остальных богов". Эту формулу Шатова –Ставрогина мог бы принять Ницше, и, действительно, принимает, даже почти дословно повторяет в своём "Антихристе": «Народ, – который ещё верит в себя, – имеет ещё и своего Бога особого. (...) В Боге чтит народ свои собственные добродетели. Благодарит сам за себя – вот для чего народу нужен Бог». Та же мысль, здесь переданная Шатову, формулируется самим Достоевским в «Дневнике писателя»: «Всякий великий народ должен верить, если только хочет быть долго жив, что в нём-то, и только в нём одном, заключается спасение мира, что он живёт на то, чтобы стоять во главе народов, приобщить их всех к себе воедино и вести их в согласном хоре к окончательной цели, им предназначенной».

Вновь и вновь возникает в сознании писателя идея о мессианском предназначении русского народа, идея спасения через него всех других народов и даже всего мира. Здесь необходимо вернуться к уже упомянутому выше исследованию Н. Бердяева «Миросозерцание Достоевского». Прежде всего, философ указывает на коренное различие понятий мессианства и национализма: «Мессианизм не есть национализм. Мессианизм претендует на несоизмеримо большее, чем национализм. Но в нём нет исключительного национального самоутверждения». Поэтому, скажем, славянофилы не были мессианистами: «Они верили, что русский народ являет собою высший тип христианской культуры. Но они не претендовали на то, что русский народ должен спасать все народы и весь мир, раскрывая вселенскую правду» (там же). Напротив, считает Бердяев, истинно русской мессианской идеей Достоевский считал пушкинскую «всемирность». «В противоположность славянофилам он (т.е. Пушкин – Г.М.) говорит, что "стремление наше в Европу, даже со всеми увлечениями и крайностями его, было не только законно и разумно в основании своём, но и народно, совпадало вполне со стремлением самого духа народного, а в конце концов бесспорно имеет и высшую цель"».
Современные наши «либералы» и «демократы» назвали бы такого рода суждения попросту «имперскими амбициями», права на которые сейчас признаются только за США, да и то в силу торжества там новой «рыночной религии», гораздо более будто бы обязательной и всемирной, чем все прочие.
Но заметим ещё одну очень важную особенность – пушкинская «всемирность», «отзывчивость», «протеизм» – это черты, далеко не присущие церковно-христианскому мирочувствованию. Они отсылают нас к опыту искусства Высокого Возрождения. А в конечном счёте – к языческим истокам культуры Древней Греции и Рима. Равным образом, и «имперское самосознание» гораздо более было присуще гражданам Древнего Рима, чем носителям христианской веры. Христианские империи (от Карла Великого до Великобритании) также строились на явно или неявно выраженной идее воссоздания римского всемогущества. Собственно, здесь же истоки и Третьего Рима, которым стали с ХVI века горделиво называть Россию. Опять-таки очень важно подчеркнуть, насколько такое понятие мессианства отличается от мессианства «избранного народа», народа Израилева, который Бог Иегова ведёт своими, ведомыми только Ему путями в «землю обетованную». Богоизбраны здесь только евреи, а остальные – гои, шваль подзаборная; даже не вполне ясно, люди они или животные.
По этому поводу Бердяев пишет: «Достоевский с гениальной чуткостью открывает, что беспокойное и мятежное русское скитальчество, странничество нашего духа есть явление глубоко национальное, явление русского народного духа. (...) Почтенные люди, крепко вросшие в землю, люди крепкого быта не интересовали Достоевского. "Русскому скитальцу необходимо именно всемирное счастье, чтобы успокоиться; дешевле он не примирится". Так раскрывается в русском скитальчестве в русском отщепенстве всечеловеческий дух русского народа» (там же). Более подробно об этом и о том, как, по мнению Бердяева, русский мессианизм отразился в «русском коммунизме» мы уже писали, но нужно вспомнить, что Бердяев размышлял о религиозно-философских началах творчества Достоевского уже после тех событий, которые последний предсказывал почти за сорок лет до их совершения.
Русское «скитальчество», русский «лишний человек» стоят в основе русского национального характера. «Достоевский любил русского скитальца и был страшно заинтересован его судьбой. – пишет Бердяев. – Он считал русскую "интеллигенцию", оторвавшуюся от «народа», национальным явлением. Очень важно понять это отношение для миросозерцания Достоевского. (...) Он (русский скиталец. –Г.М.) может в своей собственной глубине раскрыть и осознать народную стихию и стать народным потому, что обнаружит эту глубину. Ибо глубина каждого русского человека есть народная глубина. (...) И чтобы стать «народным», мне не нужно никаких мужиков, никакого простонародья, мне нужно лишь обратиться к собственной глубине».
Для настоящего русского человека, – пишет Достоевский, – «Европа и удел всего великого Арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел всей родной земли, потому что наш удел и есть всемирный». Бердяев в этом вопросе как бы согласен с Достоевским. Однако проблема мессианства видится ему иначе: «Мессианская идея внесена в мир древнееврейским народом, избранным народом Божьим, среди которого должен был явиться Мессия. И никакого другого мессианизма, кроме мессианизма еврейского, не существует.» ( там же). Делая такие утверждения, Бердяев словно забывает о том, что такое еврейское мессианство (об этом мы уже говорили), а главное – для чего нужно это «мессианство». А нужно оно для одной единственной, но очень важной цели – спасти еврейский «богоизбранный» народ в чуждом и враждебном ему мире. В мире, населённом недочеловеками, гоями, словно и созданными для того, чтобы издеваться над еврейским народом.
За что? За «первородный грех», за то, что Адам и Ева не вняли указаниям Иеговы? Еврейское мессианство, – этого Бердяев «в упор» не видит, – порождение своеобразного мистического «комплекса неполноценности»: дескать, мы согрешили – и грех на нас до скончания века – но Бог ведёт нас сквозь всевозможные испытания и «выведет» в Землю обетованную, будь то Палестина, социализм, коммунизм или «общество массового потребления».

Компенсация этой неполноценности, рождённой «грехом», – что всегда вызывала недоумение у Розанова, – и есть «еврейское мессианство». Но для Достоевского это совершенно иное понятие. Оно изложено там же ( в романе «Бесы») устами Шатова: « Если великий народ не верует, что в нём одном истина, если не верует, что он один способен и призвать всё воскресить и спасти своей истиной, то он тотчас же обращается в этнографический материал, а не в великий народ... Но Истина одна, а стало быть, только единый из народов и может иметь Бога Истинного, хотя бы остальные народы и имели своих особых и великих богов. Единый народ: «богоносец» – это русский народ». Разумеется, Достоевский не был бы самим собой («полифония» по М. Бахтину), если бы эту мысль сам бы тут же не оспорил, но, как нам представляется, по указанному выше принципу» судить от противного, – эта мысль для него и очень дорога, и очень близка.
Верит ли русский народ в еврейского Мессию? Даже не в какого-то там абстрактного мессию спасителя еврейского народа, а в Мессию Христа? Вопрос вовсе не праздный. В. Белинский, как известно, отвечая Гоголю, сказал, что русский народ –глубоко атеистический народ. Но не потому, что он не верит ни во что, а потому, что он не верит в то, что ему навязывают свыше. И это очень далеко от «богоискательства», «правдоискательства», от русского скитальчества.
Размышляя о пророческом даре Достоевского и о смысле его предсказаний, Бердяев считает главной его ошибкой следующие рассуждения: «В одном радикально ошибся Достоевский и оказался плохим пророком. Он думал, что интеллигенция заражена атеизмом и социализмом. Но верил, что народ не примет этого соблазна, останется верен Христовой Истине». Допустим, что Бердяев прав, а Достоевский ошибся, но – об этом мы уже достаточно сказали – что же на самом деле Достоевский считал «Христовой истиной»? у него не только нет никаких определений для этого, но и, более того, в уста одного из его героев вложена мысль, что «Христос» и «Истина» – это разные понятия. А если разные, то и противоположные. Как же быть? Неужели «Истина», – это не Христос, а ... Антихрист? Бог – это Бог или дьявол?
Вообще говоря, Бердяев не менее двусмысленный мыслитель, чем Достоевский, но всё же складывается впечатление, что он хочет подправить последнего по своему «образу и подобию» или просто берётся за разрешение задачи, которая ему явно не по плечу. Неужели же итог исторического процесса, то есть «конец света» состоит в соединении «ложного» Христа с «Истиной», то есть с Антихристом? ( А ведь и Мережковский думал примерно так же!) Но, всё-таки, может быть, в Св. Писании что-то недосказано или что-то нами не вполне понято?
Антихрист, Люцифер, Вельзевул, Сатана – не есть ли просто воплощения иного образа Христа? «Тайна сия велика есть». (Об этом пишет лауреат Нобелевской премии по литературе за 2003 год Джон Кудзее, но мы к нему вернёмся позднее.)
-4-
Теперь посмотрим, можно ли решить поставленный нами вопрос с иных точек зрения. Сразу же становится очевидной ошибочность мнения Вл. Соловьёва: «Только любя Церковь и служа ей, можно воистину послужить своему народу и человечеству. Ибо нельзя служить двум господам. Служение ближнему должно совпадать с служением Богу, а Богу нельзя служить иначе, как любя то, что Он сам возлюбил, – единственный предмет любви Божьей, Его возлюбленную и подругу, то есть Церковь». («Заметка в защиту Достоевского от обвинения в "новом" христианстве» {"Наши новые христиане" и т.д.К. Леонтьев, М.:, 1882 г.}). Конст. Леонтьев обвинил Достоевского в своём сочинении «Наши новые христиане: Ф.М. Достоевский и гр. Л. Толстой», в том, что они отходят от настоящего, «православного» христианства. Скажем прямо, упрёк этот совершенно справедлив, о чём мы и говорили выше. Это даже и не упрёк, а признание чистейшей правды. Но Вл. Соловьёв решил «заступиться» по крайней мере за Достоевского и, как совершенно очевидно, это «заступничество» оказалось ненужным. В самом деле, откуда Вл. Соловьёв взял мысль о том, что Достоевский якобы «церковный» писатель? Откуда известно, что Церковь – «единственный предмет любви Божьей»? Неужели всё человечество (внецерковное и главным образом «вне» православной церкви) проклято во веки веков? Разве «церковь» и «народ» это одно и тоже? Все эти и другие, весьма сомнительные аргументы, Вл. Соловьёва не только ничего не прибавляют к образу Достоевского, но и прямо-таки делают его карикатурным (особенно самого Вл. Соловьёва – если учесть его переход в католичество чуть позже).
Прямо скажем, рассуждения «младшего сотрудника Достоевского» Вл. Соловьёва особенно наивными и смехотворными кажутся, если учесть прямое высказывание К. Леонтьева: «он (т.е. Достоевский, –Г.М.) дозрел, вероятно, сердцем до элементарных, так сказать, верований православия, но писать и проповедовать правильно ещё не мог; ему ещё нужно бы учиться ( просто у духовенства), а он спешил учить!» ( Из ст. «О всемирной любви», примечания 1885 г.). У Леонтьева, в отличие от Достоевского и даже Вл. Соловьева, нет никаких сомнений в том, что такое «правильно» и что такое «неправильно», а потому и рассуждать на эту тему не имеет смысла, как в плане «обвинения», так и «защиты». Достоевский просто «вне» традиционного церковного христианства, и это было со всей очевидностью понято только мыслителями эпохи Русского Возрождения. Об этом ясно сказал Н. Бердяев.

Вновь вернемся к размышлениям Вяч. Иванова, особенно относящимся к его определению романа Достоевского как «романа-трагедии» в его исконном «трагедийном» смысле: трагедия есть то, что ведёт нас через жертву к очищению. Греческая трагедия – это культовое воплощение религии дионисийства, которая, как известно, для Ницше и его последователя Вяч. Иванова виделась прообразом и первоисточником не только христианства, но и грядущей веры нового откровения. Истина не достигается путём «прогресса», а только через жертву и искупление. Гибель Диониса, растерзанного менадами, его новое воскресение, вакхический экстаз безумства и опьянения (в том числе и духовное опьянение), в котором постигается тайны бытия, – всё это необходимые составные части дионисийского культа, с точки зрения Вяч. Иванова, отчётливо выраженной в «романе-трагедии».
По-новому присмотримся к философскому толкованию одного из самых трагических образов писателя – Николая Ставрогина – в «Бесах». В огромной массе литературоведческих работ (особенно советского времени) образ Ставрогина трактуется как типическое воплощение «неправильных» взглядов, за что он будто бы и «наказан» автором, сделавшим его самоубийцей ( невольно вспоминается несчастная Анна Каренина, – Г.М.). Но вопрос далеко не так прост. И Вяч. Иванов подходит к нему со всей ответственностью.
«Но кто же Николай Ставрогин? Поэт (т.е. Достоевский, –Г.М.) определённо указывает на его высокое призвание. Недаром он носитель крестного имени (σταυρος – гр. крест). Ему таинственно предложено было некое царственное помазание. Он – Иван-царевич; все, к нему приближающиеся, испытывают его необычайное, нечеловеческое обаяние. На него была излита благодать мистического постижения последних тайн о Душе народной и её ожиданиях богоносца. Он посвящает Шатова и Кириллова в начальные мистерии русского мессианизма. Но сам, в какое-то решительное мгновение своего скрытого от нас и ужасного прошлого изменяет даруемой ему святыне. (...)
Теургическая загадка, загаданная пророчественным творением Достоевского: как возможен Иван-царевич, грядущий во имя господне, как возможен приход суженного Земли русской, жениха богоносца? И не таит ли в себе внутреннего противоречия само чаяние богоносца? Ведь Христом помыслить его религиозно нельзя; но что же богоносец, если не то, кто отдал своё «я» Христу и Христа власти? Как религиозно преодолевается эта антиномия, составляющая корень русской трагедии?» ( «Экскурс: основной миф в романе «Бесы», 1914 г.).
Задав все эти ключевые вопросы, Вяч. Иванов никакого прямого ответа на них не даёт, а мы, следуя его логике, должны признать, что «СТАВРОГИН» – воплощение креста русского – своею гибелью приносит очищающую жертву, – подобно Раскольникову, Свидригайлову, Ивану Карамазову, а может и Христу в "легенде", – жертву искупления, "двойничество" русской мысли, которую столь отчётливо ощущал и воплотил в своём творчестве Достоевский. Может, Вяч. Иванов ошибался, или мы ошибаемся, трактуя его мысли?
Широко известна, – кажется со времен Мережковского, который её пропагандировал, мысль Достоевского о том, что будто бы существуют два идеала: «идеал» Мадонны и «идеал» Содомский. Дело только в том, какой нужно выбрать, будто бы это и есть одна из основных мыслей Достоевского. Современная исследовательница творчества Достоевского Л. Сараскина, так же как и Мережковский, видит в этих «идеалах» антиномию. Но так ли это? «Идеал» Мадонны – идеал бесплотной любви, рождение «ребёнка-символа», фантома, как называл Христа А.Белый. А «идеал» Содомский – знак гомосексуализма, который проклял еврейский бог Иегова в притче о Содоме и Гоморре, но современные знатоки юриспруденции считают нормальным явлением, к тому же кое где и регистрируют «содомистские» браки.
Где же правда, и где в этих антиномиях есть место настоящей любви – элементарной плотской любви между мужчиной и женщиной? Любовь без «любви» или «любовь» другого пошиба? Выбор это или прямое издевательство? Как раз якобы предложенный «выбор» – настоящей любви и плотским соитиям и не предоставляет места. Л. Сараскина понимает это псевдопротиворечие: «Люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. Я не могу и не хочу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей» (25, 118) – это тоже написал Достоевский. Но ведь в Св. Писании нет ни единого упоминания о счастье в земной жизни человека. Ни разу не употреблено само слово «счастье» – ни в Евангелии, ни в Посланиях апостолов». ( Л. Сараскина «Достоевский в созвучиях и притяжениях {от Пушкина до Солженицына}». М. 2006, с. 8). Не трудно вспомнить знаменитое высказывание Короленко, что человек создан для счастья как птица для полёта. Это так к слову, – для того, чтобы понять, насколько велика разница между этими авторами.
Но ведь, уважаемая Людмила Ивановна, в Библии нет не только понятия «счастья», но и понятий «нравственность», «честь», «достоинство», «право»; даже слово «истина» употребляется только в связи с Богом-отцом или Христом. А есть ли истина вне этого? Народы Китая, Индии, ближнего Востока – они что, живут «во лжи»? Могут ли они спастись? И что такое «спасение»?
Глубокий смысл я вижу в том, что Л. Сараскина проводит параллель в своих исследованиях от Достоевского до А. Солженицына. Но опять-таки вопрос: последний призывал «жить не по лжи», но, – обращая этот призыв к соотечественникам, – неужели он думал, что граждане европейских государств и США и впрямь «живут не по лжи»? Едва ли. Для Солженицына «ложь» была понятием социального уровня, но не имела такого всеобъемлющего значения, как для Достоевского, потому что с точки зрения закона общественного благополучия «ложью» и «истиной» может считаться всё, что угодно и более или менее приемлемо для властей. Например, смертная казнь запрещена, но почему-то без суда и следствия убивать тех или иных террористов, в том числе Усаму Бен-Ладена не только можно, но и считается высоким государственным достижением (то же самое и у нас). Где же тут предполагаемое первенство права над силой? Ответа нет.
Солженицын сказал, цитируя Достоевского, что внедрение социализма в России будет стоить русскому народу 100 миллионов жизней. Правы были и тот и другой, но если говорить всю правду, то не готов ли был сам русский народ принести эту кровавую жертву, чтобы искупить какой-то свой космический грех? Вину, – перед кем-то и за что-то. В чём состоит эта вина?
Тут сразу возникают новые вопросы, – вопросы, на которые, в общем-то, не дают ответов не только упомянутые нами исследователи, но и сам Достоевский. Неужели именно русский народ обязан заплатить такой кровавой жертвой за что-то, даже вроде и неизвестное, за вину, суть которой будто бы в элементарном стремлении к счастью и благу? Быть может, Достоевский имеет в виду понятие «первородного греха», – но тогда, почему ответственность за него возлагается на русский народ, а не на евреев, которые и «согрешили»? Но признать это можно только при условии, что евреев следует считать родоначальниками и источником всей мировой цивилизации, что, конечно, является абсурдом, и сам Достоевский это прекрасно понимал.
Значит, есть какие-то другие причины для того, чтобы поставить такие вопросы и дать на них такие «ответы», как это сделал в своём творчестве Достоевский. Когда мы говорили о «легенде» и о романе «Бесы», то вовсе не случайно сделали вывод о том, что в категориях традиционной «нравственности» религиозно-философские рассуждения писателя рассматривать невозможно. Следуя этим – на наш взгляд поверхностным путём – даже такие крупнейшие мыслители Русского Возрождения, как Д.Мережковский, В. Розанов, Н. Бердяев зашли в тупик, признав, в конце концов, что не только «социализм», но и само «христианство» у Достоевского обозначены как нечто противоречащее глубочайшим общечеловеческим ценностям и потому ведущее в некую пропасть, дна которой нам не увидать.
В этой статье я упомянул двух исследователей творчества Достоевского О. Богданову и Л. Сараскину, потому что они, несмотря на явные противоречия, всё-таки увидели весь масштаб мысли писателя, а это очень важно, когда мы говорим о его творчестве не с точки зрения взглядов, каких-то «петрашевцев», «нечаевцев», «коммунистов» и т.д., а sub specie aeternitatis – под знаком вечности, или, по крайней мере, истории последних полутора веков. О других «знатоках» творчества Достоевского – С. Белове, И. Волгине, А. Долинине и др. – лучше просто помолчать, дабы не «пудрить мозги» читателю дребеденью совдеповской пропаганды.
-5 -
Как мы уже говорили, проблема «вины» у Достоевского связана с проблемой возмездия –и обойти этот факт невозможно. В.В. Розанов не видел особой «вины» человека в том, что Адам и Ева Съели какое-то яблочко и т.д.. Но грех «отцеубийства», т.е. «богоубийства» (Бог-Отец!), это грех и вина неискупимые. Ели ты посягнул на того, кто тебя сотворил, значит, тот, кто тебя сотворил, не всевластен, а следовательно, он не бог. Простым «изгнанием из рая» или «шитьём одежд кожаных», которые бог подарил своим друзьям Адаму и Еве, этот факт никак не объясняется. Иван Карамазов у Достоевского искренне верит в Бога, но говорит, что сотворил Он этот мир не так, поэтому в нём жить «не по лжи» невозможно, а значит, сам библейский Бог – не тот, это лживый демиург, а потому нужно с ним бороться. Но как это сделать? Силы не равны. Бога, даже самого противного, дьяволоподобного, убить нельзя (образ Кириллова здесь ничего не доказывает). Да и можно ли предположить, чтобы человеку дано было рассуждение о конце этого света? Можно покончить самоубийством, как делают некоторые герои Достоевского, можно и в тюрьме посидеть, и в лагере, и в «шарашке», как об этом пишет Солженицын, но есть ли смелость сказать: нет власти, которая не исходит от Бога? Если есть, значит, «бог» не тот, а если нет, значит, у тебя есть право на восстание( об этом выше).
Вот так и возникает коренной фрейдистский вопрос: убить бога это и есть то же самое, что и убить отца (Бога-Отца, –Г.М.). Об этом одна из важнейших работ Фрейда «Достоевский и отцеубийство». В концепции Фрейда подспудное желание убить отца и овладеть матерью является определяющим в сознании взрослеющего ребёнка (мальчика). В этом стремлении скрыто воедино и желание подражать отцу (в отношении того, что он обладает матерью – самой любимой женщиной), и зависть, и стремление к самоутверждению, и разные фазисы отроческой сексуальности. Но главное – если мы рассуждаем с философской точки зрения – это стремление к «богоборчеству», воплощённое в борьбе с отцом как с соперником. Это для Достоевского, как мы уже говорили, явление немаловажное, потому что для него важен не физический отец, а Бог-Отец. Но, может быть, для Фрейда такое рассуждение ещё важнее, поскольку для него отец – это Иегова, а не какой-то там Лай, убитый Эдипом, в общем-то, случайно. Строго говоря, эдипов комплекс и был придуман для того, чтобы скрыть под покровом греческой мифологии (а одновременно и сделать приемлемым для европейской культуры) острый еврейский психологический потенциал: одновременно богоизбранности и богоубийства.
Фрейд пишет: «Правомерно исходить из одной черты характера евреев, определяющей их отношение к другим народам. Нет никакого сомнения в том, что они обладают особенно высоким мнением о себе, считают себя более благородными, вышестоящими, превосходящими другие народы, от которых они отличаются и многими своими обычаями. При этом их воодушевляет особая жизненная уверенность. Словно они наделены тайным и ценным достоянием, разновидностью оптимизма; верующие назвали бы это упованием на бога.
Нам известна причина такого поведения, и мы знаем, что является их тайным сокровищем. В самом деле они считают себя народом, избранным богом, полагают, что особенно близки к нему, и это делает их гордыми и уверенными». (Из кн. «Человек по имени Моисей и монотеистическая религия», – в английском переводе эта книга называется по другому: «Mozes and monothizm” – глава «народ Израиль»). Эта идея, по мысли Фрейда, возникла в верованиях евреев, начиная с Моисея: «Безусловно, в лице Моисея именно величественный образ отца снизошёл к бедным еврейским батракам и заверил их, что они его любимые дети» (там же).
Откуда же берётся богоборчество, если всё обстоит так вроде бы благополучно? Фрейд отвечает на этот вопрос просто: «бог полностью затмевает сексуальность и возвышается до идеала этического совершенства» ( там же). Тут и выявляется явное противоречие, которое у Фрейда не разрешено, – сексуальность затмить нельзя, – иначе и род человеческий закончится, и тогда Бог становится богом смерти ( как и писал об этом В. Розанов, – об этом уже было сказано – Г.М.). Но зато «богоборчество» превращается в культ сексуальности – в религию дионисийства, а значит, и трагедийности. Божественный экстаз, он же оргиазм (а по-человечески – оргазм) – это и есть культ бога, не бога еврейско-христианского, а бога Диониса. Богоборчество героев Достоевского – это не отрицание высших начал, а отрицание псевдоморали, установленной в обществе под руководством еврейского бога, Яхве или Иеговы, и его «нового завета» в образе Христа. А могут ли такого еврейского «бога» видеть в качестве своего другие народы? Если да, то это означало бы, прежде всего, не преклонение перед богом, как неведомой сущностью, а преклонение перед еврейским народом. Легко заметить, куда и как привела бы такая логика: сразу ясно, что это ведёт к применению обряда обрезания.
Фрейд убеждён: «Обрезание – это символическая замена кастрации, на которую некогда праотец от избытка своего всемогущества обрёк сыновей, а принявший этот символ продемонстрировал тем самым готовность подчиниться воле отца, даже если последний требовал самой мучительной жертвы» (там же). Кастрация («обрезание») – это завет крови. Но это для богоизбранного народа! А зачем же другим кастрировать себя во имя еврейских «нравственных» ценностей?
Любопытно, что Фрейд, говоря о Достоевском нигде не коснулся «комплекса кастрации», который является символом внутреннего подчинения верховной власти. Это боязнь отцеубийства – в наших обстоятельствах, например, непереизбрание Путина, – а наоборот подчёркивал у Достоевского склонность к бунтовщичеству. Интеллигентный человек может сослаться на рассуждения Дж. Кудзее: «Вас напугал уродливый лик голода, болезни и нищеты. Но враги ваши – не голод, болезнь и нищета. Это лишь способы, которыми проявляют себя в мире реальные силы. Голод не сила, это среда обитания, такая же, как вода. Бедняки живут в голоде, как рыба в воде. Настоящие силы зарождаются в центрах власти и происходящим там столкновением интересов» (Дж. Кудзее «Осень в Петербурге», 2004 г.).
Нам нет нужды в рамках нашей темы вникать в трактовку событий, которая предложена этим автором. Но немаловажно подчеркнуть: в романе Дж. Кутзее Достоевский и С.Г. Нечаев – почти что близнецы по каким-то интуитивным внутренним взглядам. Наверное, неслучайно после революции 1917 года Ленину были представлены проекты памятников видным деятелям революции: Марксу, Энгельсу и др., среди которых значился и Достоевский. Ленин собственноручно вычеркнул это имя из предложенного списка. Сейчас принято говорить: потому, что Ленин не одобрял так называемого «царизма», будто бы присущего Достоевскому в его публицистике. А мы предложим другую версию: а может, Ленин почувствовал себя в Шатове и Верховенском? О Ставрогине мы не говорим, потому что это уже совершенно другая тема.
Уже упомянутый Дж. Кутзее проницательно писал: кого считать настоящим революционером? Это не анархист и не нигилист. «Он действует, когда в его теле пробуждается потребность действия. Он сладострастник. Человек крайних страстей. Тело его стремится жить у черты чувственных ощущений, у черты телесного знания. Вот отчего он говорит, что "всё позволено"».
Ещё цитата из постоянного оппонента Д. Мережковского – В.В. Вересаева на ту же самую тему. На сцене появляется Ф. Ницше, а у него взгляд на вещи совершенно другой и не только с точки зрения В.В. Вересаева. Бог – это «бог избытка сил». Но этот избыток умеряется страданием, потому что никакого «избытка» самого по себе быть не может: жизнь не бесконечна. Заратустра у Ницше рассуждает так: "Что велико в человеке, это то, что он – мост, а не цель; что можно любить в человеке, это то, что он – переход и гибель... Человек есть нечто, что должно преодолеть". (Об этом писала и Е.П. Блаватская, рассуждая о наступлении новой коренной расы, – Г.М..)
По-нашему, это несомненно так», – заключает Вересаев, приводя эту цитату. А мы вправе спросить: а разве Достоевский не стремился к сверхчеловеку? А разве Ставрогин, Иван Карамазов, Раскольников – не бросили вызов обществу? Да ещё как! И поэтому они уже не должны быть судимы по мещанским буржуазным нормам «среднего класса». Дионисийское исступление – вот в чём Вересаев и мы видим смысл творчества: «пламенная жизнь дионисического безумия» полностью охватила и Достоевского. Любовь! Любить умеет каждый нищий.
Лишь ненависть сердец могучих пища.
Это и есть конец света.
2 октября 2011 года Санкт-Петербург

Статья опубликована в журнале "Аврора" №5, 2011, с. 224-255

Достоевский и вопрос о конце света

ДОСТОЕВСКИЙ И ВОПРОС О КОНЦЕ СВЕТА

Достоевский был явлением духа, пророчествовавший о том, что Россия летит в бездну. И в нём самом была притягивающая и соблазняющая бездонность.
Н. Бердяев

О писателях и мыслителях, ушедших от нас, чьи юбилеи мы время от времени отмечаем, нужно говорить как о наших современниках, другой разговор не имеет смысла. Особенно это относится к Достоевскому как к человеку, писателю и пророку. Достоевский – «жестокий талант». Так определил его один из выдающихся критиков народников Н. К. Михайловский в одноименной статье. Почему жестокий? Потому что, анализируя психику и идеологию своих персонажей Достоевский ставит их в безвыходные, неимоверные ситуации, исследуя, словно в своеобразной лаборатории, пределы человеческого чувства и разума. У Достоевского нет так называемых «положительных» героев, которые моги бы олицетворять собой авторский идеал. Но нет у него и «отрицательных» персонажей, от которых можно было бы оттолкнуться в поисках этого идеала. Даже пресловутые «Бесы» – Ставрогин, Шатов, Верховенский – на поверку не такие уж отпетые злодеи, творящие зло ради зла, как Ричард III или Яго у Шекспира.
Просто Достоевский смотрит на человека жёстко и даже жестоко с одной ясной и отчетливо выраженной целью– познать его в его глубине, поэтому искусство для писателя не «чистое искусство», но и не «прикладное», а некий синтез религии, науки, психологии, имеющий своей целью определить место человека в космосе, познать смысл человеческого существования.
Об этом предельно ясно высказался Н.А. Бердяев: «Идейная диалектика есть особый род его художества. Он художеством своим проникает в первоосновы жизни идей, и жизнь идей пронизывает его художества. Идеи живут у него органической жизнью, имеют свою неотвратимую жизненную судьбу. (...) Все идеи Достоевского связаны с судьбой человека, с судьбой мира, с судьбой Бога. Идеи определяют судьбу. Идеи Достоевского глубоко онтологичны, бытийственны, энергетичны и динамичны. В идее сосредоточена и скрыта разрушительная энергия динамита. И Достоевский показывает, как взрывы идей разрушают и несут гибель. (...) Идеи Достоевского – не прообразы бытия, не первичные сущности и, уж конечно, не нормы, а судьбы бытия, первичные огненные энергии». ( Из кн. «Миросозерцание Достоевского», 1923 г.)
Вот в этом и причина «жестокого» взгляда Достоевского на человека и мир – это взгляд огненный, взгляд, мечущий молнии, взгляд, исполненный не только любви, но и ненависти.
Мы ещё не раз будем обращаться к творческим суждениям Н. Бердяева, а пока обратим внимание ещё на одну сторону таланта Достоевского.
***
Как известно, ещё великий предшественник Достоевского Шекспир заметил между делом, что мир – театр и люди в нём актеры. Толкованию этого афоризма посвящены, наверное, тысячи страниц множества авторов. Мы здесь обратим внимание только на то, что театр в его древнейшем, первоначальном понимании – вовсе не зрелище, не искусство и не средство поразвлечься, а место жертвоприношений, место, где совершается дионисийская жертва, где бог, воплотившись в человека, превращается в бога-жертву и искупителя одновременно, потому что грех и зло искупаются только кровью и смертью.
Вот в этом, исконном и высшем смысле мистико-философское искусство Достоевского, наверное, и можно считать театром, а его романы, как полагал крупнейший теоретик символизма Вяч. Иванов, «романами-трагедиями», ибо трагедия и есть подлинно дионисийское искусство.
«Роман Достоевского есть роман катастрофический, потому что всё его развитие спешит к трагической катастрофе. (...)
Очищением (катарсис) должна была разрешаться античная трагедия: в древнейшую пору это очищение понимали в чисто религиозном смысле как блаженное освящение и успокоение души , завершившей круг внутреннего мистического опыта, действенно приобщившейся таинствам страстно'го служения Дионису – богу страдающему. (...) Достоевский является последовательным поборником инстинктивно-творческого начала в жизни и утвердителем его верховенства над началом рациональным». ( Из статьи «Достоевский и роман-трагедия»).
Да, это так, скажем мы, – но что из себя представляет это инстинктивное подсознательное начало, которое влечёт душу в неведомые бездны? Говоря современным языком, это – так называемое подсознательное или бессознательное начало. Но является ли оно «добром» или «злом»? А, может, эти категории здесь неприложимы?
Вяч. Иванов, следуя за Шопенгауэром, определяет якобы ключевое для Достоевского понятие ( впрочем, явно у него нигде не выраженное) как волю, то есть бессознательную и вместе с тем всё определяющую энергию: «Достоевский не пошёл, как Толстой, по путям Сократа на поиски за нормою добра, совпадающего с правым знанием, но, подобно великим трагикам Греции, остался верен духу Диониса. Он не обольщался мыслью, что добру можно научить доказательствами и что правильное понимание вещей, само собою делает человека добрым, но повторял, как обаянный Дионисом: ”ищите восторга и исступления, землю целуйте, прозрите и ощутите, что каждый за всех и за всё виноват, и радостию такого восторга и постижения спасётесь”».
Эту, не очень отчётливо выраженную мысль, Вяч. Иванов поясняет следующим образом: «Поскольку воля непосредственно сознает себя абсолютной, она несёт в себе иррациональное познание, которое мы называем верой. Вера есть голос стихийно-творческого начала жизни; её движения, её тяготения безошибочно, как инстинкт» (там же)
При таком рассмотрении вопроса о смысле творчества Достоевского одна из самых важных для писателя тем – проблема Бога и веры в Него, полностью исчезает. Но Вяч. Иванов не был бы самим собой, если бы не попытался вывернуться из этого противоречия. Он разрешает его так: «идея вины и возмездия, это центральная идея трагедии, есть и центральная идея Достоевского» (там же). Проще говоря, – грех (в библейском смысле) и воздаяние за него (т.е. вся история человечества) осмысляются не в иудейском, а в античном смысле – как трагедия жизни, как Дионисийское действо. Поэтому вера в Бога– это и есть смерть. Понять роман Достоевского или как роман-идеологию, или как роман-трагедию, – таковы, видимо, два основных направления в толковании творчества великого писателя, сформировавшиеся в русской философской мысли начала ХХ века. Наиболее ярко они запечатлены именно в концепциях Н.Бердяева и Вяч. Иванова. Но это не единственно возможные пути подхода к анализу творчества и мировоззрения Достоевского. Об этом ниже.
Важно отметить то, что прежде всего он не столько идеолог, даже в том расширенном смысле, в котором говорит о нём Бердяев, сколько правдоискатель, а точнее богоискатель. Для него идеи как «сгустки энергии» и герои как носители этих идей-энергий – это действительно актёры великой жизненной трагедии, но и своеобразные инструменты, с помощью которых проводится тончайший анализ тех или иных «идеологий» и «верований», которые, так сказать, попадаются «на пути» к высшей истине.
Поэтому Достоевскому не свойственна уверенность ни в чём. Современный ему мир рушился у него прямо на глазах – со всеми его культурными, государственными, религиозными традициями. Рушилось христианство. Возникали новые верования, новые искания в области социального переустройства. Современникам казалось, что конец света не за горами. Об этом же думал и Достоевский. И, конечно, это знал не только он.
Настанет год, России черный год,
Когда царей корона упадет;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных, мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать,
И станет глад сей бедный край терзать;
И зарево окрасит волны рек..., – пророчески говорил ещё Лермонтов.
Катастрофичность в восприятии как мироздания, так и человека и для Достоевского была самой существенной частью его мировоззрения. Это очевидно.
Между тем не перевелись ( а сегодня их стало ещё больше) те, кто полагает, что он только и делал, что молился на святые образа, а старец Зосима («Братья Карамазовы») будто бы и есть венец исканий Достоевского.
Современная исследовательница творчества Достоевского О.А. Богданова убеждена в том, что он «единственный из больших русских писателей увидел и признательно воплотил в крупных художественных произведениях (прежде всего вромане «Братья Карамазовы») культурные потенции и антропологический идеал исихазма – древней духовной традиции византийского и русского православия. (...)» (О.А. Богданова, «Под созвездием Достоевского» М., 2008, с. 16). В силу этой причины философы и писатели «серебряного века» будто бы не смогли правильно оценить и творчество Достоевского как литератора, и его подлинное религиозно-философское содержание. Автор так и пишет: «Русская литература Серебряного века оторвана от «предания» и в языческой, и в христианско-православной его частях, так как обе вышеназванные социокультурные зоны, обеспечивавшие в той или иной степени религиозно-психологическое единство народа и «образованного сословия» в ХIХ веке оказались для неё закрытыми» (там же с. 17). И это ведь сказано не в какие-то там «застойные времена», а сегодня в ХХI веке.
Что же такое исихазм? Проясним для тех, кто не в курсе: «ИСИХАЗМ (греч. ησυχασμος, от глагола ησυχαζω – находиться в состоянии покоя, оставаться спокойным, молчать), образ христианского подвижничества, имеющего целью победу над своими страстями и достижение – путём «умного деланья» – покоя в душе, позволяющего беспрепятственно с любовью устремляться к Богу». (Большая российская энциклопедия», т. 11 с. 718). Исихазм в его славянском преломлении через «Добротолюбие» оказал сильное влияние на духовную жизнь «Оптиной Пустыни», где в 1879 году бывал и Достоевский, кстати, вместе со своим молодым другом Владимиром Соловьёвым; но не менее ясно, что замкнуться в монашеском мирке он не хотел и не намеревался. Изображать его духовные поиски как некую «эволюцию» от социализма к исихазму – это значит не просто не понимать существо миросозерцания и личность Достоевского, но и прямо извращать их. Среди вселенских бурь и катаклизмов укрыться в уютной монашеской келье и там упиваться «иисусовой молитвой», «умным деланьем»? Нет, такой путь писателю был совершенно чужд.
Бог воспринимался им не как символ веры, а как проблема, как выбор и как цель, но не как некая «нирвана», в которую следует погрузиться. Бог – как жизнь «Я есмь воскресение и жизнь» ( Ин 11, 25), но и Бог как смерть («Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей" (1 Ин. 2:15). Таким образом, Бог-жизнь и
Бог и смерть – одно и тоже, поскольку они неотвратимы, и даже, по сути дела, безразлично, веришь ты в Бога, не веришь ли – Он ждёт тебя спокойно и неизбежно. Тут нет места ни беснованию религиозных фанатиков, ни «подвигам веры» христианских мучеников, ни «молитвенному смирению» тех или иных персонажей Достоевского. Бог очевиден и всемогущ. В Св. Писании сказано: «крепка как смерть любовь». Но ведь «Бог есть любовь», а значит, и смерть.
Но об этом пока достаточно.
Для правильного понимания не то, чтобы творчества Достоевского, но, главным образом, его личности и, так сказать, целеполагающих установок, а об этом мы и говорим, – важно, прежде всего, отказаться от некоего иконописного образа писателя. Это значит понять его не только как писателя или (и) мыслителя, а как человека, обладающего своеобразным качеством – быть как бы и внутри созданного им мира и одновременно извне. Быть и режиссёром, и актёром того самого театра, о котором шла речь выше.

- 2-

Но начать всё-таки следует с анализа «поэмы о Великом инквизиторе» из «Братьев Карамазовых», которая по праву считалась и считается идейным центром, средоточием внутренне конфликтного и парадоксального мировоззрения Достоевского. Основание к такому пониманию этого эпизода романа положил В.В. Розанов, посвятивший ему целую книгу « Легенда о Великом инквизиторе» (1894 г.), при этом переименовав «поэму», как она называлась у Достоевского, в «легенду». Т.е. как бы придав ей мифологические черты. «Легенда» вложена автором в уста Ивана Карамазова, персонажа, синтезирующего в себе черты и Раскольникова, и Свидригайлова, и Ставрогина, и отчасти Версилова
( «Подросток») и обращена к его брату Алёше, который отчасти связан с кн. Мышкиным («Идиот») и для Достоевского должен был (по замыслу романа) представлять собой своего рода духовный архетип русского «мальчика»-интеллигента.
Для правильного понимания «легенды» Достоевского, отмечает Розанов, нужно иметь в виду, что «созерцая лишь общее, он от действительности непосредственно переходил к предельному в идее. И первое, что находил здесь, это – надежду с помощью разума возвести здание человеческой жизни, настолько совершенное, чтобы оно дало успокоение человеку, завершило историю и уничтожило страдание. Критика этой идеи проходит через все его сочинения, впервые же, и притом с наибольшими подробностями, она высказана была в «Записках из подполья»:
"Подпольный человек - это человек, ушедший в глубину себя, возненавидевший жизнь и злобно критикующий идеал рациональных утопистов на основании точного знания человеческой природы, которое он вынес из уединенного , но продолжительного наблюдения над собой и историей .
Общий смысл этой критики есть следующий: человек несет в себе, в скрытом состоянии, сложный мир задатков, ростков, ещё не обнаруженных, – и обнаружение их в составит его будущую историю столь же непреодолимо, как уже теперь присутствие этих задатков в нём. Поэтому предопределения нашим разумом истории и венца ее всегда останется набором слов, не имеющих никакого реального значения». («О «легенде» Великий инквизитор, 1891).
Иными словами, в центре человеческой натуры существует некая иррациональная свобода (любимое понятие Н.Бердяева), которая не дает человеку ни успокоения, ни умиротворения («И вечный бой, покой нам только снится...»). Это и составляет ядро «жизнестояния» человека. Мысль, как мы видим, почти тождественна взглядам Шопенгауэра Ницше. Но об этом ниже, а пока вернёмся к «легенде», вернее к тому, что ей предшествовало в творчестве Достоевского и что Розанов считает важным при ее анализе.
Разумеется, ввиду вышесказанного следует обратиться к аналогичным в чём-то символическим притчам в других произведениях писателя. Прежде всего Розанов обращает внимание на разговор Раскольникова со Свидригайловым («Преступление и наказание»), где речь тоже идёт о «будущей жизни», о «справедливости» и воздаянии, а заодно и об истинном, т.е. действительном смысле «реальности».
«– Я согласен, говорит Свидригайлов, – что привидения являются только больным; но, ведь, это только доказывает, что привидения могут являться не иначе как только больным, а не то, что их – нет , самих по себе. Привидения – это, так сказать, клочки и отрывки других миров, их начало. Здоровому человеку, разумеется, их незачем видеть, потому что здоровый человек есть наиболее земной человек, а стало быть, должен жить одною здешнею жизнью, для полноты и для порядка. Ну, а чуть заболел, чуть нарушился нормальный земной порядок в организме, тотчас и начинает сказываться возможность другого мира, и чем больше болен, тем и соприкосновений с другим миром больше, так что, когда умрёт совсем человек, то прямо и перейдёт в другой мир. Я об этом давно рассуждал. Если в будущую жизнь верите, то и этому рассуждению можно поверить.
– Я не верю в будущую жизнь, – сказал Раскольников. Свидригайлов сидел в задумчивости.
–А что, если там одни пауки или что-нибудь в этом роде.
"Это помешанный"»,– подумал Раскольников.
– Нам вот всё представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное!. Д почему же непременно огромное? И вдруг, вмести всего этого, представьте себе, будет одна комнатка, этак вроде деревенской бани, а по всем углам пауки – и вот и вся вечность. Мне, знаете, в этом роде иногда мерещится.
– И неужели, неужели вам ничего не представляется утешительнее и справедливее этого? – с болезненным чувством вскликнул Раскольников (раньше он ничего не хотел говорить с Свидригайловым).
– Справедливее? А почём знать, может быть, это и есть справедливое, и, знаете, я бы так непременно нарочно сделал, – отвечал Свидригайлов, неопределённо улыбаясь».
Из этого диалога-притчи вытекает сразу несколько умозаключений, необычайно важных для Достоевского и по-разному варьируемых им в тех или иных произведениях и статьях.
Во-первых, если «справедливость» и загробное состояние следует понимать так, как их понимает Свидригайлов, то совершенно очевидно, что мир создан не «всеблагим», а злым богом, и создан этот мир как колыбель зла – если, конечно, понимать последнее в его земном смысле.
Во-вторых, «тонкие миры», прорываясь в земную реальность, не несут в себе ничего утешительного, обнаруживая свою суть в виде болезненных видений, а та «полнота и порядок», которые будто бы имеют место в реальности, вознаграждаются «баней с пауками» Так что нечего и рыпаться. Совершай ты преступления или не совершай, живи «по совести» или нет – финал будет одинаковым, разве что пауков будет побольше или поменьше, да и то неизвестно, по какой логике.
Розанов замечает, между прочим, одну интересную и очень важную деталь: герои Достоевского обретают внутреннюю силу и достоинство – только совершив преступление, убийство, переступив в себе некую черту. «В том, что ощущает преступник, Достоевский, несомненно, видел прикосновение к "мирам иным", вдруг становящееся отчетливым, ощутимым, тогда как для всех других людей, не переступивших законов природы, оно есть, но не осознаётся, оно вполне неощутимо и безотчётно». (там же). Таковыми становятся после убийства Смердяков, Свидригайлов, Раскольников, Ставрогин. «С преступлением вскрывается один из этих тёмных родников наших идей и ощущений, и тотчас вскрываются перед нами духовные нити, связывающие мироздание и всё живое в нём. Знание этого-то именно, что' ещё закрыто для всех других людей, и возвышает в некотором смысле преступника над этими последними.(...) То, что' губит его, что' можно ощущать только нарушая,– и есть в своём роде "иной мир, с которым он соприкасается"; мы же только предчувствуем его, угадываем каким –то тёмным знанием» ( там же).
Старец Зосима в тех же «Братьях Карамазовых» рассуждает следующим образом: «Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высоким, да и корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных. Вот почему и сущности вещей нельзя постичь на земле. Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад Свой, и взошло всё, что могло взойти, но взращённое живёт и живо лишь чувством соприкосновения своего с таинственным миром иным; если ослабевает или уничтожается в себе сие чувство, то умирает и взращённое в себе. Тогда станешь к жизни равнодушен и даже возненавидишь её».
Обращает на себя внимание, что этот герой, как и Свидригайлов (конечно, это выглядит парадоксально), убеждён в тесном соприкосновении земного мира и «миров иных». Последние он, однако, оценивает со знаком плюс, а не «минус», как персонаж «Преступления и наказания». Но вот вопрос – разве дьявол это не потусторонняя сила? Неужели в «мирах иных» только сады и цветут, а «бани с пауками» и нет вовсе? И не только этой «бани с пауками», а может, чего и похуже. И самая главная странность: старец Зосима связывает любовь к жизни с любовью к этим самым «мирам иным». Почти по Гумилёву:
... Всё в себе вмещает человек,
Который любит мир и верит в Бога.
А как же известное место из Св. Писания, где прямо сказано: «Не любите мира и не того, что в мире»? Полно, христианин ли, в самом деле, этот почти «святой» герой Достоевского? А ведь как бы насельник Оптиной Пустыни!
Думается, что разрешить это противоречие можно только одним путём: раз и навсегда забыв об «исихазме», якобы присущем писателю, а также и о том, что борения и страсти его и его героев продиктованы поисками христианского идеала.
Мы уже приводили выше суждение Розанова о том, что герои-преступники у Достоевского после совершения преступления – особенно убийства – начинают ощущать себя людьми высшего порядка, теми, кто «имеет право» на жизнь и смерть. Но откуда берётся это право и эта гордость? Окончательный ответ мы получаем, вникая в рассуждения Ивана Карамазова. Он говорит брату Алёше: «Выражаются иногда про зверскую жестокость человека, (...) но это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть так жесток как человек. Тигр просто грызёт, рвёт– и только это и умеет. Напротив, человек в жестокость свою влагает какую-то утончённость, тайное и наслаждающееся злорадство», – и завершает свою мысль так: «Я думаю, что если дьявол не существует и, стало быть, создал его человек, – то создал он его по своему образу и подобию»; и чуть дальше: «хорош же Бог, коль его создал человек по образу своему и подобию».
Итак, сладострастие мучительства, злорадство при совершении убийства проистекают из того, что, уничтожая божью тварь и издеваясь над божьим делом, обрести высшее «право» – право отомстить Богу за несправедливость мира, выраженного в собственном человеческом «я». Пусть «я» дьявол, но я, уничтожая творения божьи, совершаю высшую месть, имею на неё право и горжусь этим. (Ср. «Страшную месть» Гоголя), – так думали и действовали заветные герои Достоевского. «Мне надо возмездие, иначе ведь я истреблю себя, – говорит Иван.– И возмездие не в бесконечности, где-нибудь и когда-нибудь, а здесь уже, на земле, и чтоб я его сам увидал».
Если мир сотворён несправедливо и жестоко, сотворён злым богом, который, по сути и сесть дьявол, то о каком уж молитвеннике старце Зосиме может идти речь! «Не хочу гармонии, из-за любви к человечеству не хочу! – восклицает Иван. – Я хочу оставаться лучше со страданиями не отмщёнными. Лучше уж я останусь при неотмщённом страдании моём и неутолённом негодовании моём, хотя бы я был неправ. Да и слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно. И если только я честный человек, то обязан возвратить его как можно заранее. Это и делаю. Не Бога я не принимаю, Алёша, я только билет ему почтительнейше возвращаю».
«Это бунт, – тихо и потупившись проговорил Алёша».
Вопрос становится предельно ясен: не о потугах социалистов и других реформаторов построить рай на земле идёт речь, а о порочности самого христианского миропонимания, церковности и идеалов христианского мирочувствования. А заодно – о праве на бунт, на мятеж, на восстание.
Окончательно все точки над і расставлены в самой «легенде». Иван рассказывает пристально внимающему Алёше, что, снисходя к молениям и страданиям людским, Христос будто бы решил посетить мир снова и, – по «легенде», – сошёл на землю в Испании, в Севилье ХVI века. Он снова начинает благословлять людей и творить чудеса. В это время мимо проходит 90-летний старик Великий Инквизитор страны. Он наблюдает это чудо, и «взгляд его омрачается», – он отдаёт приказ стражникам увести Христа и заключить его в подземелье, дабы не соблазнять верующих.
Ночью Инквизитор спускается к Пленнику в узилище и начинается его длинный монолог о целях и задачах церкви, о смысле добра и зла. Монолог потому, что Узник не отвечает ни слова. Инквизитор убеждён, что церковь совершила великое дело – искоренила людское своеволие: «Только теперь, когда мы побороли свободу, стало возможным помыслить в первый раз о счастье людей. Человек был устроен бунтовщиком; разве бунтовщики могут быть счастливыми?» – спрашивает он. Вспомним сразу же – Иван сам «бунтовщик» ( так его назвал Алёша), а значит, внецерковен, но и несчастлив одновременно, а значит гораздо ближе к Богу, чем его «воцерковлённые» современники. Якобы лишив человека бунтарской свободы, церковь ведёт его к счастью. Свобода или счастье?
В «Записках из подполья» Достоевский однозначно выбирал первое, но отрицал «рациональное» устроение земного счастья, т.е. внерелигиозное, основанное на социалистических началах. Здесь вопрос ставится так же, но решается иначе. Инквизитор напоминает Христу его третье искушение дьяволом, когда тот предложил ему обратить камни в хлебы, на что Христос ответил, как известно, что человек жив не хлебом единым («Он же сказал ему в ответ: написано: «не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом исходящим из уст Божиих». Мф., 4, 4 Примечание Г.М.).
«Знаешь ли Ты, – говорит он,– что пройдут века, и человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления – нет, а стало быть, – нет и греха, а есть лишь только голодные». «Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!» – вот что напишут на знамени, которое воздвигнут против Тебя и которым разрушится храм Твой. На месте храма Твоего воздвигнется новое здание, воздвигнется вновь страшная Вавилонская башня (...)». ( Уж не башню ли Газпрома предчувствовал Достоевский? – Г.М.)
Поразительная странность: Инквизитор как будто хочет о чём-то поведать Христу, в чём-то убедить его. Но как можно предположить, что Бог и Творец мира чего-то «не знает»? «Не знает» того, что будто бы известно человеку, – в данном случае Инквизитору? Если Бог чего-то может «не знать», то что же это за Бог? Абсурдность постановки такого допущения показывает, что либо Достоевский и Розанов в чём-то не разобрались, либо что Христос для «человека», для церкви ( в лице Инквизитора) – не Бог, а потому и не всезнающ и не всемогущ. Кто же он? Может быть, просто некий наивный реформатор? Тогда откуда берутся все его чудеса, столь подробно описанные в Евангелиях и как бы вновь начавшиеся совершаться по сюжету «легенды»?
Если Инквизитор «просвещает» Христа относительно его будто бы имевших место «ошибок», то ясно: церковь и её дела выше и значительнее не то что заповедей, но и самой личности Христа. Но коль скоро церковь (всё же творение Господнее) выше Господа, тогда, и Бог – это не Бог, а ...кто же?
Видимо, ответ один – Бог – это дьявол, а церковь – творение сатанинское. Но, разумеется, у Достоевского этот вывод только намечен, но сколько-нибудь явно он не мог быть выражен и по цензурным соображениям того времени, и вследствие внутренней самоцензуры, которая не позволяла писателю идти так далеко в своих умозаключениях. Заметим, что и всё действие «легенды» перенесено в католическую средневековую Испанию, а вовсе не происходит в православной России ХIХ века, тем более в городе Старой – Руссе – Скотопригоньевске, куда Достоевский и отправил своих героев. Надо сказать, что легенда на то она и «легенда», что создаёт новый миф, новый миф о Христе.
Далее Инквизитор упрекает своего молчаливого Собеседника в том, что Тот задал людям непосильную задачу идти за ним во имя хлеба небесного, пренебрегая хлебом земным. Таких, сильных духом, может быть лишь немного (144 тысячи, как указано в Откровении Св. Иоанна Богослова), а что же делать с остальными?
«Нет, нам дороги и слабые», – говорит Инквизтор и продолжает: «Они порочны и бунтовщики, но под конец они-то и станут послушными. Они будут дивиться на нас и будут считать нас за богов за то, что мы, став во главе их, согласились выносить свободу и над ними господствовать, – так ужасно им станет под конец быть свободными! Но мы скажем, что послушны Тебе и господствуем во имя Твое». (Сразу вспоминается знаменитый роман «О, дивный новый мир» О. Хаксли).
Здесь и немного дальше начинает проясняться ещё одна важная мысль Достоевского: в чём состоит главная заповедь, данная Христом. «В вопросе о хлебах, – продолжает Инквизитор, – заключалась великая тайна мира сего, приняв хлебы, Ты бы ответил на всеобщую вековечную тоску человеческую – как единоличного существа, так и целого человечества вместе – это «пред кем преклониться». Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как оставшись свободным, сыскать поскорее то, перед чем преклониться». И опять-таки, заключает он, церковь даёт человечеству такую возможность: преклониться перед тем образом Бога, который она объявит истинным.
Значит, по Достоевскому, заповедь Христова – быть свободным? Но ведь это явно не библейское понимание вопроса. Нигде в Библии о свободе, как высшей ценности, не сказано. Напротив христианские добродетели – это смирение, послушание, непротивление злу.... А какая же свобода может быть явлена в «рабском лике»? Истинный верующий –это «раб Божий», а быть «рабом свободы» – мыслимо ли это? Как говорится, противоречие в понятии, CONTRADICTIO IN ADJECTO в нормах римского права. Кажется христианство по Достоевскому и христианство историческое, церковное – поистине две вещи несовместные.
Конечно же, этого не могли не заметить мыслители «серебряного века», начиная от Розанова и Мережковского. Позднее к ним присоединились Н. Бердяев, С. Булгаков, Вяч. Иванов и многие другие. Проблемы Христа и Антихриста, свободы человека и конца мироздания с той порой стали основными для русских философов.
Но, с нашей точки зрения, многое представляется иным.
Розанов определяет понимание свободы у Достоевского как «свободы от себя, от низкого в природе своей, во имя высшего и святого, что почувствовал и признал своею лучшею стороною вне себя», тогда как «грубое понимание» свободы состоит в понимании её «как независимости низкого в себе». Это выглядит убедительным, но только на первый взгляд, потому что остается неясным, что' следует считать «низким», а что «высоким». Обращаясь к духовной эволюции самого В.В. Розанова, мы не можем не признать, что, если вначале они видел «высокое» в церковном христианстве, то в конце своей жизни прямо заявил, что христианство – это религия смерти, а истина – это пол и плоть. Так что вопрос остаётся открытым.
В заключение своей речи Инквизитор говорит Христу, что тот «пришёл нам мешать» в великом деле созидания всемирного царства счастья и благоденствия, а потому Его следует уничтожить. Тогда Узник неожиданно подходит к Инквизитору и целует его в уста. Тот вздрагивает, подходит к двери и, отворив её говорит: «Ступай и не приходи более... не приходи вовсе... никогда, никогда!». Христос выходит на «тёмные стогна града» и пропадает навсегда. Таков финал «легенды».
В своей «Легенде о Великом Инквизиторе» Розанов как бы и не задумывается над смыслом этого финала, ограничиваясь отдельными замечаниями общего порядка. Однако задуматься есть о чём. Христос целует своего явного противника, даже врага, предполагаемого палача, – и значит, прощает его. Да и мог ли Христос «осудить» или»проклясть» кого-либо? Да и Великий Инквизитор отпускает Христа, хотя и с наставлением: никогда не возвращаться, т.е. вновь подтверждает свою антихристианскую суть, поскольку Второе Пришествие и Страшный Суд для верующих неизбежен. Но ведь, явившись в Севилью ( как бы Второе Пришествие), Он никого не судил и не восседал «в силе и славе» – т.е. пророчество не исполнилось, – или перед Инквизитором был не Христос, а лишь дьявольское наваждение...
Сделаем скидку на то, что перед нами всего лишь притча, но и тогда получается, что Инквизитор всё же куда как милостивее, чем евангельские иудейские первосвященники и Понтий Пилат, которые всё же казнили Христа. Видимо, Инквизитор тоже в чём-то прав, не отрицая вполне другого пути спасения человечества, чем предложенный им самим. Может потому Христос и целует его? То есть благословляет? Истина, как всегда у Достоевского, двоится , троится, но не потому, что её нет, а потому, что она трансцендентальна и человеческим умом непостижима.
«С него началась эра “проклятых вопросов”, эра углубленной “психологии”, эра подпольного и бунтующего индивидуализма, отщепившегося от всякого устойчивого быта, и предвиденного им противоположного полюса – бунтующего безликого коллективизма. (Н.Бердяев. «Миросозерцвание Достоевского)».
Сам Достоевский не только не отрицал богоборческой сущности «легенды», но незадолго до смерти писал: « Мерзавцы, дразнили меня необразованною и ретроградною верою в Бога. Этим олухам и не снилось такой силы отрицание Бога, какое положено в Инквизиторе. (...) И в Европе такой силы атеистических выражений нет и не было. Стало быть, не как мальчик же я верую во Христа и Его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла, как говорит у меня же чёрт». (Из «Записной тетради Достоевского», 1880 -1881 г.г.). В этом признании, конечно, больше всего поражает то, что «осанну» Богу возглашает чёрт. Но у Достоевского почти всегда так: самые заветные и глубокие свои мысли, опасения и даже внутренние содрогания он поручает высказать персонажам, далеко не «положительным», тем самым развенчивая примитивное мышление в категориях «добра» и «зла», что и создаёт «полифонию» (М. Бахтин) его текста, – то, что получило название «достоевщина».
Позднее, – главным образом, уже в советский период, этот приём получил широкое развитие, особенно среди писателей, которые хотели сказать больше, чем было дозволено (А. Белый, М.Булгаков, Л.Леонов, Ю. Олеша, М. Пришвин и др.).